728

Скульптурный бум: дар или проклятие

Текст: Сергей Баландин Фото: Никита Федюнин

Если художественная критика в городе худо-бедно, но всё же существует, то архитектурной критики у нас нет практически совсем. Возможно, это отчасти создает ту удручающую ситуацию, которая сейчас имеется в центре Самары. Арт-критик Сергей Баландин выступил с открытым письмом к архитектурному и культурному сообществам, в котором впервые суммирует претензии к бронзовым скульптурам и объясняет, почему в героях советского кино на наших улицах нет ничего хорошего.

Начнем с того, что расстояние между новыми и старыми скульптурами часто не превышает и двадцати метров (например, от памятника Пушкину до Дамы с ракеткой в Пушке), а на набережной от Памятника юнгам ВМФ до стелы «Здесь жила семья Ульяновых» образовался целый Диснейленд разрозненных памятников тому и сему.

 

 

Скульптурные новинки — плод работы оргкомитета «Культурная Самара». Еще одна отличительная особенность памятников — наличие табличек, на которых крупными буквами (крупнее, чем имя скульптора) указывается имя какого-нибудь члена этого комитета, который лоббировал установку. Скульптура или памятник становится, таким образом, не только произведением зодчества, но и орудием борьбы за электорат. Вместо чистого искусства — чистая политика.

 

 

Если депутат или мэр ставят свою подпись под скульптурой, замещая собой автора, они делают акцент на том, кто сформулировал заказ. Это ведь не художник пришел к депутатам со своим творением и они, восхищенные талантом, его утвердили, а депутат объявил конкурс и ему, как на госзакупках, прислали эскизы. Поэтому госзаказ формулируется четко, внятно, исчерпывающе.

 

Чтобы не зря просиживать штаны на заседаниях, «Культурная Самара» подробнейшим образом обсуждает, кому должен быть памятник, каким он должен быть, где ему следует находиться. Осмысленность — вот главный критерий.

 

 

В итоге даже самая глупая скульптура, на которую дети с ногами лазят, обязательно что-нибудь означает. Так «Рыбка» на аллее Челюскинцев, с выпученными глазами бьющаяся об асфальт, по признанию ее автора Степана Карсляна, должна напоминать о речной экологии. Сова, сидящая над книжкой на Волжском проспекте, — памятник 20-летию самарской нотариальной службы, «Дама с ракеткой» — никто иная, как Мария фон Баредер, жена пивовара фон Вакано и основательница теннисного спорта в Самаре.

 

 

Жажда смыслов привела к тому, что в 2011 году парковую скульптуру космонавта, которая была нужна, чтобы привлекать внимание к музею «Самара Космическая», администрация презентовала как памятник Гагарину. Все кончилось плохо.

 

«От такой буквальности, которую проповедует оргкомитет „Культурная Самара“, отказались еще в СССР»

Понятие «средовой скульптуры», поддерживающей эстетическую среду города или создающей ее, оргкомитету «Культурная Самара», состоящему из депутатов и краеведов, совершенно не известно.

 

 

По их мнению, развлекательная скульптура (именно так у специалистов именуются скульптуры, на фоне которых приятно фотографироваться) должна быть еще и обвешана смыслами и значениями. В результате такого скрещивания номинальный памятник утрачивает постамент и становится аттракционом, который усугубляет бронзовая отливка: Марию фон Баредер можно обнять, повесить ей на зонтик свадебный замок, Сухову утереть нос, на Швейка можно просто сесть верхом, а среди страдающих бурлаков можно сфоткаться одиннадцатым, принимая их за малую народность. Все осмысленно, но не до конца.

«Памятник попу-расстриге, бьющемуся лбом о пальму и мечтающему о свечном заводике в Самаре, — вполне логичное продолжение скульптурной политики сегодняшней администрации»

Откуда вообще берутся сюжеты? Последние несколько установленных скульптур созданы, чтобы Самара попала в телевизор. Цель их — повысить патриотизм самарцев. На наших улицах стоят «Бурлаки на Волге», хотя Репин писал картину по эскизам уже в Петербурге, солдат Швейк и Буратино, хотя произведения о них писались не у нас.

 

 

Сухов, Деточкин и даже Буратино, скопированный с фильма 1975 года, — этот ряд хочется продолжить отцом Федором из «12 стульев». Памятник попу-расстриге, бьющемуся лбом о пальму и мечтающему о свечном заводике в Самаре, — вполне логичное продолжение скульптурной политики сегодняшней администрации.

 

 

Все эти замечания не означают, что необходим полный отказ от «развлекательной скульптуры». Настораживает только, что сейчас все делается только из конъюнктуры, без всякого желания добавить в городскую среду объекты, решающие действительно художественные, а не развлекательно-педагогические задачи. Отличие в том, что художники проповедуют свободу вместо буквального смысла.

 

 

Неужели безвозвратно прошли те времена, когда перед входом в архитектурно-строительный университет установили кусок камня весом в тонну, символизирующий мощь и хаос природы, с которой борется человек? Вид огромного необработанного камня невольно вызывает такие ассоциации, но он не становится наглядным материалом на уроке истории, который с помощью скульптур проводят для горожан на самарской набережной.

«Хорошая городская скульптура — та, которую мы сами наделяем смыслами, а не та, которая кричит о них каждому встречному»

А ведь от такой буквальности (читай: букварности), которую проповедует оргкомитет «Культурная Самара», отказались еще в СССР. Посмотрите на памятник Горькому в Струковском саду, на Паниковского, взгляните, в конце концов, на лося у завода «Мягкая кровля». Каждый, конечно, замечал странного барашка у дома 44 по Ново-Садовой, странного, но милого, вот уж кто вошел в мифологию самарцев. Заметьте, ни один из этих памятников не сделан из бронзы. Вот фантазия была у людей!

 

 

Фонтан Парус был построен в 1985 году по проекту главного архитектора Куйбышевского авиационного завода Николая Никитина. Как и стела Ладья, его создание было приурочено к 400-летию Самары. Догадаться, что перед нами именно парус, можно только с подсказки, а вот масштабную абстрактную композицию увидеть может каждый.

 

 

В 2012 году оригинальный фонтан из железобетона был заменен идентичным из нержавеющей стали. При этом в новом варианте из скульптурной композиции убрали несколько тросов, хаотично соединявших разные части скульптуры, что лишило скульптуру чудаковатости и увеличило сходство с обычным парусом. Она стала чуть скучнее. В одном из материалов о Парусе говорится, что количество струй в фонтане равно количеству самарских моряков, ушедших на фронт. Вряд ли кто-то будет пересчитывать струи, но важно, что хорошая городская скульптура — та, которую мы сами наделяем смыслами, а не та, которая кричит о них каждому встречному.

 

 

В 1996 году в Самаре проходил международный симпозиум скульпторов-урбанистов (то есть работающих с городской средой, а не с музеями). В ходе мероприятия скульпторы в течение недели создавали фигуры на четвертой очереди набережной под любопытными взглядами самарцев. В итоге город приобрел пять неброских мраморных скульптур, своей белизной оттеняющих синеву Волги.

 

 

Скульптуры эти: «Идущая Клио» петербуржца Михаила Ершова, «Приют ветров и духов» латвийца Яниса Карловса, «Ра» и «Белый Танец» москвичей Бориса Чёрствого и Виктора Королёва (его вариацию на тему можно увидеть в парке скульптур «Музеон» при ЦДХ в Москве) и «Волна» самарского скульптора Ивана Мельникова.

 

 

Работа Королева выделяется большей долей реалистичности и конкретным сюжетом (танцующая пара) и установлен он у амфитеатра, то есть у места встреч, а вот остальные скульпторы старались поддержать магический ореол, который несет крупнейшая река Европы.

 

 

Духи природы, языческие боги, нимфы и музы — вот вкратце сюжеты четырех скульптур. Нужно ли отвлекать человека, созерцающего ширь природы, наслаждающегося солнечным теплом, побасенками о Сухове и Репине?

 

 

Если посмотреть на вторую очередь набережной, там установлены советские скульптуры рабочего, несущего спутник, купальщицы, спортсменки на водных лыжах (все — украинского скульптора Валентина Знобы) и гранитная Строительница (Людмилы Кремниевой, 1958).

 

«Купальщица»  

 

 

Каждая из этих фигур по тогдашней моде вводила в пространство природы человека, покоряющего ее, использующего ее блага.

 

 

Ивану Ивановичу Мельникову, ныне председателю Самарского отделения Союза художников России, кроме Волны, принадлежит памятная скульптура в сквере Высоцкого, установленная в 2000 году. Тогда еще не звучали призывы скрепиться с кино и телевидением, памятники не делали из бронзы, и перед нами чудесная полуабстрактная каменная композиция с контурами гитары и барельефным профилем певца.

 

 

Поражает минимализмом скромная, но от этого не менее замечательная мемориальная композиция, посвященная Валерию Грушину, при входе в корпус Аэрокосмического университета на Молодогвардейской. Подмосток в форме изгиба гитары и шесть струн, как корабельные тросы, натянутые под углом от стены к земле. Композиции не хватает чистоты, она отделана плиткой и сливается с тротуаром, но, тем не менее, это одна из лучших и лаконичных по своему замыслу мемориальных композиций.

 «Стена на площади Славы — продолжение провинциальной гигантомании, стремление увековечить уже увековеченное, но с удвоенной силой»

Когда же на смену мрамору, граниту, известняку, стали, пришла тотальная бронза? Когда от полунамеков мы перешли к принципу наглядной агитации? Есть у этого события конкретная дата: установка в 2001 году мемориала самарцам, погибшим в необъявленных войнах.

 

Кроме плит с именами погибших солдат, он включает работы двух скульпторов. Уже знакомый нам Борис Черствый создал группу из пяти белых стел, на которых стоят узнаваемые человеческие фигуры: тонкие, с опущенными головами, воплощающие одновременно скорбь и вину. В 1980-х на площади собирались установить памятник дружбе народов в виде ладони. Вероятно, именно интерпретируя современную разобщенность пяти пальцев одной руки, скульптор установил эти пять скорбящих фигур.

 

И вот с подачи администрации тут появляется предельно реалистичная фигура бронзового солдата, присевшего на одно колено — работа Владимира Обухова (Санкт-Петербург). Эта фигура, словно компенсируя чересчур унылую композицию мемориала, добавляет в нее жирную ноту гордости за наших солдат. От раздумий о ненужных жертвах мы перешли к пафосному воспеванию армии как школы жизни. И понятно, что у пафоса язык другой — гиперреалистичный, бронзовый, забирающий на себя все внимание.

 

 

Интересно, что фигуры Черствый создавал с учетом своего видения города. Пусть этот взгляд был из Москвы, но скульптор уже знал о скульптурах на набережной, к которой ведет улица Осипенко, и белый камень его мемориала поддерживал все ту же синеву неба и Волги, тем более что рядом стояло белоснежное здание архива. То, что сделал Владимир Обухов, является, по сути, гастролирующей скульптурой, которая за счет своего материала будет везде инородной, а значит, везде привлекающей внимания.

 

 

Вот на эту сенсационную инородность сделали ставку в 2001 году. Делают ставку и сейчас.

 

Появление пресловутой стены на площади Славы — это продолжение провинциальной гигантомании, стремление увековечить уже увековеченное, но с удвоенной силой.

 

 

Решения об установке подобных объектов делаются по накатанной, из желания быть понятным, но без гармонии, вкуса и знания, что при установке монументов вообще-то нужен архитектор — как будто благородному делу нужно чье-то архитектурное разрешение! Вряд ли «Культурная Самара» и все нынешние установители памятников знают даже, зачем нужен скульптор.