9840

Позвездим: интервью с идолом российского фейсбука Джоном Шемякиным

На «Большой деревне» — новая рубрика: две выпускницы филфака — Таня Симакова и Таня Мурзина — как злой и добрый полицейский допрашивают самарцев, известных далеко за пределами города, об их славе, достижениях и жизни в городе-курорте.

В пилотном выпуске — Джон Шемякин: бизнесмен, бывший чиновник и одна из главных знаменитостей российского фейсбука — его читает более 65 тысяч человек, а среди фанаток значатся Татьяна Толстая
и Ксения Собчак. Не так давно его статусы вышли в виде двухтомника: «Дикий барин» и «Дикий барин в чистом поле», притом первый тираж уже распродан, и на полках книжных магазинов появился дополнительный выпуск.

Мы поговорили с Джоном о том, что держит его в Самаре, почему он игнорирует городскую светскую жизнь и каково это — стать публично обожаемым писателем при жизни.

Татьяна Мурзина: Сегодня у нас в гостях Джон Шемякин, известный блогер и писатель. Мы очень рады вас приветствовать в мегаполисбаре PEOPLE’S, который нас сегодня любезно приютил. Перейдем непосредственно к вашему творчеству. Приобрела вашу книгу, с большим удовольствием прочитала ее, не одну, две, решила не ограничивать себя. И в аннотации, которую вы сами написали, сказано, что вы — историк по образованию, учились в духовной семинарии, вы ходили на танкере в Тихом океане и есть еще много-много-много социальных ролей, в которых вам довелось побывать. Скажите, пожалуйста, какая из этих ролей вам сейчас ближе всего? 

Джон Шемякин: Ближе всего мне была, и, наверное, будет, роль беспомощного сына. Это моя самая уютная роль, она для меня — как пижама. Очень хочется быть беспомощным сыном, беспомощным внуком, или еще кем-то, но не получается так часто, как хотелось бы. Я никак не могу повзрослеть, хотя, наверное, уже поздно, потому что на пороге пятидесятилетия задумываться: «А не пора ли мне повзрослеть?» — как-то несерьезно…

Таня Симакова: Хочу вмешаться в вашу уютную беседу, поскольку «уют» сегодня — наш главный хештег, видимо. Читаю давно ваши статусы, книжки посмотрела, отметила для себя кое-что, и тем не менее не поняла, чем вы занимаетесь сейчас для того, чтобы зарабатывать на жизнь. Какая для вас сейчас главная профессия, главное дело? 

ДШ: Недвижимость и нефтехимическое оборудование. 

ТС: Когда же вы успеваете статусы писать?

ДШ: Я их диктую. 

ТС: На диктофон?

ДШ: На все подряд: я их диктую, а еще постоянно хожу с записными книжками и постоянно что-то записываю. Для меня это форма психотерапии. Пишу я импровизационно, это главный минус. Конечно, редактирую, но это уже потом, а пишу я сразу. Сажусь за дребезжащее пианино свое: «Тра-та-та, тра-та-та», и тут же отправляю, зажмурившись и содрогаясь. Потом как-то пытаюсь исправлять ошибки, что тоже нелепо — я абсолютно безграмотный человек, абсолютно. Потом пытаюсь расставить какие-то акценты, а потом думаю: «Да ладно, как есть, так и есть».

ТС: Я почему-то думала, что у вас есть литературные рабы, то есть литературные крепостные…

ДШ: Нет, у меня есть просто рабы. Насколько они литературные, не знаю, но крепостные есть.Мне очень нравится быть барином, но барином закавыченным, барином, который пережил достаточно много, чтобы позволить себе, как барон Мюнхгаузен, сидеть у камина и рассказывать всякие бредни. Если я сяду и начну вспоминать, что реально со мной было — как меня возили в багажнике, как я кого-то возил в багажнике — это будут чудовищные ветеранские воспоминания. А я буду серьезно это рассказывать, буду дубасить кулаком по столу со словами: «Нет, ты послушай, как я в 95-ом году арбитражного управляющего…» — ну что это? Поэтому время от времени приходится выдавать себя за какого-то сумасброда, чудовищного деспота и так далее.

Я больше не хожу в кружки взаимного рукоблудия

ТС: Почему вы до сих пор живете в Самаре? Я читала, что для вас Москва — как домашние тапочки и домашний халат, почему в Самаре до сих пор? 

ДШ: Я же не могу в Москве монтировать и продавать системы мобильного обжига цистерн с мазуто-парафиновым присутствием, а здесь я могу себе позволить эту роскошь. Кроме того у меня здесь недвижимость, которой я худо-бедно занимаюсь.

ТС: Поместье…

ДШ: Даже два! Мне есть, где жить в Москве, и не только в Москве, есть у меня и другие убежища. Не могу сказать, что я в восторге от того, что живу в Самаре, но пока я буду жить здесь. Минимум семь месяцев в году я живу в Самаре. 

ТС: Где вас можно встретить в нашем городе? Смотрела вашу программу «Бункер S», и сделала вывод, что ни в музеи, ни в галереи вы не ходите, современным искусством не интересуетесь, рестораны критикуете. Куда ходите? 

ДШ: Никуда я не хожу. Хожу в овраг, в курятник. Ну ходил я на выставки, ходил везде, где можно было ходить. Это не мое! Я больше не хожу в кружки взаимного восхищения. Я могу жестче сказать — в кружки взаимного рукоблудия, типа галерей. Современное искусство ценю, а стоять с фужером дешевого липкого шампанского и смотреть на картину с видом мудрой козы? Не могу себе этого разрешить. Чего притворяться, друзья мои? Самара — это город, в котором надо жить. Если ты хочешь заниматься культурным развитием, надо время от времени перебираться с этого острова на материк, потому что Самара — это культурный остров. Надо перебираться на материк вплавь, с узелком в зубах, не вынимая узелка из зубов, идти в картинные галереи, музеи, куда угодно. А Самара — это город, в котором нужно дышать, ходить, есть мясо, работать, зарабатывать. А ходить по выставкам — это как на необитаемом острове радоваться выброшенному журналу. Не надо кривляться. Хочешь современного искусства — Москва, Питер. Я уж не говорю про заграницу.

ТС: Я бы, конечно, с вами поспорила, но хотела бы такой контраргумент высказать по поводу кружков взаиморукоблудия — мне кажется, что фейсбук в этом плане гораздо больше преуспел, чем все немногочисленные самарские галереи вместе взятые. 

ДШ: Я вам могу сказать следующее. Я покажу вам мой лист забаненных — 12 фамилий, из них семь фамилий принадлежит одному человеку. Я не баню и практически не стираю никакие комментарии. Приходят люди, хвалят или ругают, это нормально. Так получается, что я сейчас обрушился на мыслящее сословие Самары, что неправильно, конечно.

ТМ: Но у вас же не только подписчики из Самары.

ДШ: Да, конечно, я просто возвращаюсь к кружку, который останется теперь навечно, как клеймо. Я не хочу входить в собрания людей, которые называют себя урбанистами, философами, которые называют себя кураторами, я не хочу видеть их унылые лица, в них нет жизни. Когда я приезжаю, условно скажем, в Мюнхен, я вижу там радостные лица в концертном зале, радостные лица, которые собрались слушать «Песни мертвых детей», у них радостные и оживленные лица. Наши же — люди в майках с бородкой — при них такие же очарованные девушки, и они с такими же постными, иконописными лицами смотрят инсталляцию, о чем-то переговариваются.

Они несут тяжкий крест, это видно. Понимаете, у человека фломастером на лбу написано: «Я несу слово божие». И группа работников бьюти промышленности и торговли — там же. Они смотрят, ходят. Нет истины, нет драйва, я не вижу, что им по-настоящему интересно, я не вижу, чтобы билось что-то. У нас ведь как, есть газета «Самарская культура»…

ТС: Какая газета? Да вы выдумываете, нет такой газеты.

ДШ: Есть, есть! Половина газеты — интервью с поэтом из Челно-Вершин. Они разместили рецензию на мою книгу — не читая, как и вы, впрочем. Там про то, что мол бывший самарский чиновник окончательно распоясался, сошел с ума, и изваял какое-то непотребство. Так вот там половину газеты занимает интервью с поэтом, который говорит, что муза впервые посетила его, когда он окончил Горьковский лесотехнический техникум, а в конце концов выясняется, что все беды от евреев. Вторая половина газеты — господин Долонько и Лейбград дискутируют о симулякрах и Бодрийяре. В Самаре люди либо сохраняют культуру, от кого-то, чтобы мы не трогали, не трогали золотой ключик, Толстого, охраняют с постными лицами, сидя на сундуке с рухлядью. Либо являются профессиональными лизателями остывших задниц. И вторая половина, которая вроде как бы занимается актуальным искусством, собирается в количестве 50 человек и топчется, разбирая инсталляцию. 

ТС: На ночи музеев было пять тысяч человек, конечно, это не масштабы Москвы, но все же это немало.

ДШ: Не будем путать это с естественным движением масс. Я безумно люблю «Ночь музеев», в том числе и в Самаре. И, кстати, я на нее ходил. Люблю любую живую массовость, не казенную, а когда мы говорим про галереи — извините, мы говорим про элитарность. Элитарность есть двух видов. Первое — это когда элитарность объясняется собранием вокруг некой харизмы — это может быть индивидуальная харизма, может быть явленческая…

ТС: Типа как ваши читатели вокруг вашей харизмы?

ДШ: Нет, мои читатели так не группируются. Они приходят ко мне, как в зоопарк. Мы прекрасно понимаем, что кто-то из моих читателей действительно читает, а кто-то приходит, чтобы «заржать и упасть под стол». И это тоже нормально. Они сами об этом пишут: «Я заржала и упала под стол». Каждый приходит за своим: 2/3 приходят в зоопарк, чтобы посмотреть на смышленого шимпанзе Джонни — как он там прыгает, и так далее. Другие увидят, что я складываю из кубиков слово «традесканция» или что-то еще. А когда 25, 50, 100 человек приходят и формируют некое элитарное сообщество, элитарность которого определяется только тем, что они куда-то ходят, для меня это странно.

Я все время был абсолютно маргинален

ТМ: Меня интересует такой момент из вашей биографии: Татьяна Толстая и Ксения Собчак. Собчак давала рецензию на вашу книгу, Татьяна Толстая тоже. Как судьба свела вас с ними, как вы с ними познакомились, как они оказались в вашем ближнем кругу? 

ДШ: С Татьяной Никитичной я познакомился еще на этапе живого журнала, я подозреваю, что это случилось из-за того, что я поругался с Боженой Львовной Рынской, и Татьяна Никитична попробовала тогда нас разнять что ли. Я так конструирую, у нее другая версия. Потом она меня пригласила в свою программу «Школа злословия» вместе Авдотьей Андреевной Смирновой. А с Ксенией Анатольевной я ни разу в жизни не виделся. Сугубо вирт, абсолютный вирт! Я с большим уважением отношусь к Ксении Анатольевне, в первую очередь потому, что она постоянно находится в ресурсном состоянии и она адская труженица. Я ценю трудолюбие во всех видах.

ТС: Есть в массовой культуре образ непризнанного гения, человека, который получает известность только в старости или после смерти. С другой стороны, совершенно нет такого образа человека, который достиг признания в сознательном возрасте, в абсолютном соку. Как вам это ощущение? Когда вас все любят или почитают, известные персоны вас носят на руках, как вы себя ощущаете в такие моменты? 

ДШ: Во первых — не все меня любят, у многих людей — и может, это справедливо, я вызываю немотивированное отторжение. Вы думаете, что все меня любят, но есть люди, у которых я вызываю клокочущую ненависть с первого взгляда. Больше всего меня волнует не то, что есть немотивированная любовь ко мне, меня больше всего волнует — я могу это серьезно сказать — немотивированное отторжение. Я с детства пытался встроится в какую-то схему, с детства пытался социализироваться. Так получилось, что я поменял семь школ за годы обучения. Меня тогда тоже звали Джон, и фамилия тоже была Шемякин, и мне приходилось доказывать и бороться с тем, что я новичок, с тем, что меня зовут Джон, там масса всего.

ТС: Дрались?

Больше всего меня волнует не то, что есть немотивированная любовь ко мне, меня больше всего волнует немотивированное отторжение

ДШ: Да. Я все время был абсолютно маргинален. Другое дело, что эта маргинальность спасает меня от всяких глупостей, которые делаешь, когда встроен в какую-то схему. Если б я был встроен в схему мира лучших людей Самары, я бы перед вами сейчас так бы не пальцевал. Я бы сейчас контролировал бы все, взвешивал, продумывал бы. А так я могу себе позволить роскошь говорить то, что я реально думаю. Я чувствую себя неловко, когда люди признаются, что им что-то во мне нравится. Я не привык к тому, что меня хвалят. Меня никогда не хвалили в детстве, я рос без отца, мама у меня была художницей, и в душе и по роду деятельности, хотя она по образованию была инженером-химиком, очень богемная мама. У нее были романы, увлечения, искусство,масса всего, а бабушка у меня была полковником. 

ТС: ФСБ?

ДШ: Ну, тогда не было ФСБ, КГБ. Я не застал, когда она служила, застал ее только полковником запаса. Она меня не хвалила. Меня воспитывали в чрезвычайно спартанских условиях. По утрам я бегал, отжимался, учил немецкий язык, и бабушка меня — немка по воспитанию — воспитывала, как воспитывали ее — в суровом протестантском духе.До сих пор когда я умываюсь — извините за подробности — мылю уши, я 4 раза поворачиваю палец в одну сторону, 4 в другую, если меньше — это грех, так меня учила бабушка. Поэтому когда меня начинают хвалить, я думаю: «Мать честная! Что надо этим людям, что они от меня хотят».

Фейсбук — ничего не значит. Удалюсь оттуда и меня никто не вспомнит. Книги нужно издавать в бумажном виде, могу сказать совершенно четко. Книги издают себя сами. Мне позвонил Василий Мельник, мы с ним знакомы — страшно сказать — 12 лет, он работает в издательстве «АСТ», курирует это направление, и говорит: «Батюшка — он так меня называет — давай мы тебя издадим». А я как то беспечно сказал: «Давай». На самом деле, у меня по отцу все строители. Каменщики, инженеры. Лет 300 в роду все по отцовской линии.

Я блогер, юморист. Пока я не выжму из себя роман на 258 тысяч страниц — буду неполноценен

И я понимаю то уникальное ощущение: приехал я в Глазго, там у меня сестры и прочие родственники. Моя сестра Кейт говорит: «Джон, поехали». Я говорю: «Поехали» — сам не знаю куда, голова у меня к тому времени уже шла кругом — меня два или три дня возили по озерам, горам, запселым двоюродным дедушкам, осколкам британской империи, были в замке Стирлинга — это военный музей, а каждом зале портрет моего предка — без руки без ноги, на барабане, сидит, марширует, все разные, все какие-то увеченные. А тут мы поехали, останавливаемся, мать честная, какие-то трущобы, южное Глазго, когда-то было вообще жутко трущобное место. Стоит католическая церковь. Такого нежно палевого цвета. Сестра говорит: «Это построил наш прадед. От котлована до шпиля он здесь был». Я потрогал то, что можно потрогать. Или приезжаю в Могилев, там мой отец строил комбинат химического волокна. Я это тоже могу потрогать. Моя внучка сможет потрогать книжки, которые я издал. Я считаю, это тоже неплохо. Но до тех пор, пока я не напишу, как полагается в российской традиции, полноценный текст, сюжетный роман, пока я не начну скрестись в вечность, до этих пор я не буду никаким писателем в глазах благодушно настроенных ко мне людей. Я буду блогер, юморист. Пока я не выжму из себя эпопею на 258 тысяч страниц — я буду неполноценен. Для меня задача сейчас — решить — надо мне это или нет. Бицзи — так назывались у китайцев заметки на полях. Отдельный жанр древнекитайской литературы. Китайцы читали какой либо роман, и на полях писали — «а кстати!». Я могу сказать, читаются такие записки гораздо интереснее многих романов. Я не хвалю себя, просто для меня выпущенные книги — это такие заметки на полях. Возможно такие сколы, кусочки — это будет интереснее потомкам читать, чем полноценный роман. Или написать все же?

Главное, чтобы у меня не возникло желание поучать, наставлять, вещать, пасти — тогда меня надо будет отравить


ТМ: Среди ваших подписчиков есть такая аудитория, которой это нужно? Молодая аудитория?

ДШ: Я не интересен 20, 25-илетним. Я интересен тем, кто помнит, как пахнет гудрон, кто помнит на ощупь дерматин… 

ТС: Запах карбида… 

ДШ: В том числе. Мы собираемся — старые лешие — и вспоминаем, каково это было, когда мы только вылупились из своих жабьих икринок и в первый раз увидели луну. Молодому поколению не представляю, чем я мог бы быть интересен. 

ТМ: А с теми читатели, которые у вас есть, вы ведете какой-то диалог? Или просто пишете, не читая комментариев?

ДШ: Раньше мне было это не интересно, но сейчас начал. Почувствовал свою безнаказанность. Раньше мне казалось, не надо вступать в драматические взаимоотношения, в диалог — можно только собирать цветы виртуально, кланяться, высылать воздушные поцелуи, благодарить… А когда по-настоящему начинаешь вступать во взаимоотношения — это гигантская ответственность, которой я долгое время избегал. Но однажды был я на книжной ярмарке, выступал полчаса, а потом подписывал книжки как умалишенный — автограф сессия. Кого там только не было. Ко мне подошла бабушка. Ей где-то 85 лет, тоже читает. Самая главная похвала, которую я услышал — от нее. Она сказала, что ей легче становится, когда она что-то прочтет, это ей продлевает жизнь. Понятно, что она соврала, понятно, что я ничего ей не продлеваю, жизнь ей продлевает лютое желание пережить внуков — может быть. Но она все-таки сформулировала, для чего я нужен. Для чего нужны читатели? Они помогают автору сформулировать себя. Бабушка сформулировала — для чего я нужен: кому-то улучшаю самочувствие, кому-то настроение, кому-то легче становится, у кого-то тоска — открыл — улыбнулся — это очень ценно для меня! В этом ключе я стараюсь вступать в диалоги. Главное, чтобы у меня не возникло желание поучать, наставлять, вещать, пасти. Это чудовищно, когда начинается такая политика, проповеди, открывается переносная кафедра: начинаешь громить, осуждать, призывать — это кошмар. Если я начну, то меня надо будет отравить.

Для русских все, что не война — праздник

ТС: Почему в России любая социальная сеть становится филиалом живого журнала? Даже в мессенджеры перешла эта всероссийская жалобная книга. За рубежом они совершенно для другого ведь.

ДШ: Очень верно вы сказали. Меня всегда поражало, насколько русские социальные сети ориентированы на самопрезентацию — никогда ни в одном fb— американском, шотландском (у меня много родственников ведут шотландские фейсбуки) никогда не увидите такого количества красивых фотографий. Все фотографии — я не имею ввиду профессиональных бьюти мейкеров — на какие-то адские мыльницы, все с красными глазами, мешками, у всех вытянутые лица. Никакого фотошопа, фильтров — ничего. Что происходит у нас? Женщина, которая работает смотрителем какого-то челябинского музея делает полноценную фотосессию в полях. Для русских все, что не война — праздник. Люди выносят на своих рушниках самое лучшее, что у них есть на душе, они стремятся себя запечатлеть. Россия сейчас выплакивает осколки зеркала троллей. Помните сказку Ганса Христиана Андерсена? Там разбилось зеркало Троллей, и очень многим эти осколки попали в глаза, люди после этого не могли смотреть на красивое, они видели только безобразное, кошмарное, болезненное. Мы двадцать с лишним лет находились под прессом чудовищного, абсолютно негативистского деструктивного отношения к прошлому, будущему и настоящему. Когда мы отказались от якобы коммунистической идеологии — никакой другой, кроме консюмеризма, то есть неограниченного потребления, нам не дали. Не озаботились. А у нас ничего с собой не было, потому что до этого 70 лет нас учили другому. И началась: слякоть, окурки, рожи и так далее, мрак.

ТС: Балабановщина.

ДШ: Гнойный туман уныния. Есть адепты этого жанра до сих пор, люди занимаются профессионально унынием. Но сейчас больше людей стало ценить свой кусок хлеба. Когда кусок хлеба находили, отбирали — его не ценили, а сейчас люди стали ценить свой угол, диван — что-то свое. И теперь не скажешь этому человеку, что он живет в полном г… При этом россияне по-прежнему одна из самых избалованных наций, не ценящих то счастье, в котором они прибывают. Русские удивительно неблагодарны по отношению к себе, они не могут сказать себе спасибо за то, что они всего этого добились. Стоит представить, что каких-нибудь 100 лет назад 80 процентов было неграмотными, жили в деревнях и всю жизнь участвовали в конкурсе: вырастет урожай, или не вырастет. Без каких-либо гарантий, пенсий. Step by step, с чудовищным напряжением, разрывами, мы смогли добиться всего того, что у нас сейчас есть.

ТС: Современная культура вообще отрицает какое-либо понятие нормы и утверждает понятие разнообразия. По моим ощущениям, мир движется именно так.

ДШ: Согласен. Другое дело, что я ветхозаветный, патриархальный, абсолютно неполиткорректный, человек. Я считаю, что ничего хорошего в этом для масс нет. Люди хотят получать прописи, буквари, и иногда — ощущение Рождества.

В Самаре каждый занимается самопрезентацией в духе Версаля

ТС: Конечно, Это очень просто, когда кто-то устанавливает правила и выбор делает за тебя, и живет твою жизнь за тебя.

ДШ: А ты сидишь, и не формулируешь ничего, что отвлекает тебя от главного предназначения. Я никогда не поверю, что человек, который занимается современным арт-объектированием — хороший семьянин, если вы мне покажете такого человека — я извинюсь. 

ТС: Андрей Сяйлев, например.

ДШ: Хорошо, я прошу прощения. Я говорю не про тех, кто что-то создает, а тем, кто отвечает за контроль и продакшн, кто вокруг всего этого дела. Это люди, которые носят в себе, по моему глубочайшему убеждению, саморазрушительные начала. Человеку совестно сказать: «Я себя ненавижу». Человек начинает говорить, что вокруг него есть недостаток смыслов, а он сейчас все сформулирует. Это стремно, как я считаю, и это специфика Самары. Самара настолько хороша, что даже жалеет, что находится в Самаре. Мания грандиоза и величия — она Самаре очень свойственна. 90% самарцев считает себя лучше 90 процентов самарцев.

ТС: И ста процентов москвичей.

ДШ: Разумеется. Мы себя тешили этой мыслью. Сначала тешили себя заполошными криками о запасной столице, столице Поволжья, теперь мы просто самые лучшие. Без всякой мотивировки. Это такой самарский жир, фарш.

ТС: Гедонистический угар.

ДШ: Да, у нас во всем избыток, позднее барокко. Каждый занимается самопрезентацией в духе Версаля. Люди устают от этого на этом деле. Людовик Четырнадцатый выполнял огромную работу: он реально думал, что является центром всего. У него был чудовищный рабочий график. Я один раз попробовал прочесть его распорядок дня — я бы там загнулся через месяц. Так же как загибаются у нас.

ТС: В Самаре приходится много развлекаться, постоянно находишься в приподнятом, полуэрегеированном состоянии, рыщешь в поиске каких-то наслаждений. То мяса надо поесть, то искупаться, тут же найти лодку и рассекать по волнам. Потом пойти строить замки из песка или снега — в зависимости от времени года. Это самарский стиль — надо постоянно развлекаться и держать себя тонусе, а если не развлекаешься, к тебе появляются вопросы: а не унылый ли ты человек, а не устал ли от жизни.

ТМ: Неужели нам нечем гордиться? 

ДШ: Есть. На самом деле я думаю, что мы слегка привираем, это же очевидно. Но невозможно все время говорить «Самара, я люблю вас!» — я же не Басков. 

ТС: Что вам здесь нравится?

ДШ: Мне в Самаре нравится все. Я помню Самару 86-ого года, поэтому сейчас мне в Самаре нравится все. 

ТС: Вы же были главой администрации города, вернее заместителем главы…

ДШ: Да, я не был главой администрации, а когда был заместителем, мне исполнилось 26 лет. Во время выборов мы ворвались в городскую администрацию, как пираты, практически с шашками наголо, и если мы говорим об ощущении кайфа в моей жизни — то это один из самых кайфовых моментов, когда я бил ногой во входную дверь. Когда мы поняли, что побеждаем, а побеждали мы во втором туре, я не спал почти неделю и все время запрещал себе думать о победе. Теперь я знаю, что такое абордаж. Дальше я стал работать начальником управления по связам с общественностью, а нас тогда все ненавидели. Часть причин имела основания, другая часть была абсолютно необоснованной. Только я стал вступил в должность, как глава одного из районов сбивает на машине человека ночью. Мы даже не успели ничего сделать, как появились новости — первые новости из администрации города. Мне очень многое приходилось прятать, запихивать под ковер. А вообще было очень интересно, страшно сказать — тогда бюджет Самары — всего города — был меньше, чем сейчас бюджет любого из районов. Нам приходилось выкручиваться. Тогда у города возникла патерналистская фигура хранителя Георгия Лиманского, который и сейчас в некотором смысле не уходит с поста. Он по-прежнему несет свою вахту по духовному и нравственному кормлению самарцев, полемизирует со своей аудиторией, и кто-то смотрит это дело. Человек до сих пор находится на посту, в отличие от других крыс, которые сбегали и первым делом затирали татуху «Самара, я люблю тебя», которую они публично везде набивали.

Георгий Сергеевич — это такой забытый часовой, или старый капрал, последний осколок бонапартизма. Он вызывает у меня уважение.

ТС: Когда я готовилась к интервью, то смотрела первую «Школу злословия» с вами, и меня удивило, даже потрясло то, что она заканчивается вашей прямой речью, а не как обычно — диалогом Татьяны Толстой и Авдотьи Смирновой о герое. Всю программу ведущие смотрят вам в рот, охают и восхищаются вами, даже не перебивая и не реагируя на ваши слова, не давая никакого фидбэка. Меня это потрясло, как же так? Ведь обычно они своих героев по косточкам разбирали, а с вами ничего. Теперь я понимаю это обаяние удава, который гипнотизирует своих собеседников, ловит их волну. Это дорогого стоит. Наверное, многим есть чему у вас поучиться.

ДШ: На грани провала! Но — спасибо. И еще раз хочу сказать, что проект под названием «Бигвилл» — мой любимейший. 

Интервью подготовлено совместно с мегаполисбаром PEOPLE’S Самара

Коммунистическая, 90. ВКInstagram
+7 (846) 202-80-08