243

Один день с Сергеем Баландиным

Саша Краснов

1364896360 В январе самарский художник Сергей Баландин открыл мастерскую акционизма в галерее «Виктория» – самой дорогой независимой галерее города. В Самаре и далеко за её пределами — от Ширяевской биеннале до персональных выставок в Европе — он стал известен благодаря своим шокирующим перформансам. Обнажение, радикальная работа с телом и его возможностями, вовлечение аудитории в производство работ – вот неполный послужной список художника, благодаря которому он нашёл земную славу и приобрел очевидных врагов в лице православных гомофобов. Редакция провела с Баландиным целый день, чтобы выяснить, каково живется перфомансисту в Большой Деревне.

1364896441
Фотографии предоставлены самим художником

Сергей живет в одном из спальных районов Самары. Утром мы встречаемся у него дома. Комната Сергея выглядит именно так, как и ожидалось: стеллажи книг и художественных альбомов, на стенах – фотографии Pussy Riot и Йозефа Бойса.

f0519db29801d330297a9eb9592e9f4c_500_0_0
Стена славы Сергея Баландина

— Доброе утро, Серёж. Давай начнём с элементарных вопросов. Чем ты сейчас занимаешься?
— Если ты говоришь про искусство, то оно у меня сейчас на периферии. Я обычно всё творю (улыбается) к выставкам: есть выставка – делаю, нет выставки – не делаю. У меня сейчас как-то нет времени ни на черновики, ни на эскизы. И кстати говоря, будешь выплёвывать жвачку – не выплёвывай, отдай мне.
В голове мелькнуло: «Началось, занавес приоткрывается, я узнаю идею новой работы Сергея Баландина».
— Слушай, я вообще её глотаю обычно.
— Не надо глотать. Она у тебя белая? Давай мне её сюда.
Сергей достаёт с полки хрустальную салатницу с небольшой кучкой отвердевших жевательных резинок на дне.
— Вот это всё моё искусство сейчас – собираю белые жевательные резинки.
— К какой-то выставке?
— Если честно, ни к какой пока что. Буду копить их и ждать. Конечно, мне давно хочется перейти в правильный режим «придумываю, затем ищу выставку». Тем более, что выставляться сейчас абсолютно негде: «Арт-центр» заледенел на зиму, «Новое пространство» без Тани Симаковой закрылось в какой-то своей нише, которая мне не интересна.
— В нише чаепитий, японских барабанов и немытых голов.
— Ну, да. По поводу проектов… Я зажёгся последнее время такой мыслью, которая зреет с вечеров перформансов в «XI комнат» – перенести зимний фестиваль перформансов на улицу: на Волгу, за Волгу, в лес. И я хочу организовать что-то такое совместно с другими художниками, Аней Коржовой, со зрителями, которым это будет интересно.
— Что-то наподобие «Архстояния»? Московской школы? Или что-то сугубо своё?
— Знаешь, по поводу подобия. Мне иногда кажется, что многие явления в искусстве, которые во всём мире были увидены, прожиты и прочувствованы, у нас в Самаре просто приняты на веру. И некоторые вещи нужно просто повторять здесь, у нас, заново: поставить дюшановский писсуар, порезать холсты. Вот по сути, откуда взялась моя скандальная слава? ГОЛЫЙ БЫЛ!!! На выставке! То есть достаточно раздеться, чтобы стать…
— Слушай, ну, не просто раздеться всё-таки. Уж не прибедняйся.
— На тот момент, когда мы закончили тот «Вечер перформансов» в «XI комнат» с микрофоном, со рвотой, я сказал: «Это войдёт в историю самарского искусства, потому что впервые в Самаре зритель увидел голого человека в культурном пространстве». Поэтому все эти базовые вещи нужно прививать и повторять. Мне бы, например, хотелось повторить опыт московской школы концептуализма: Монастырского и других, отойти к хеппенингу, когда зрители будут находиться в какой-то прострации, выполнять какие-то задания, тянуть верёвку, ведущую в лес. Хочется уже отойти от закрытого жанра перформанса к чему-то более свободному, произвольному. Это всё пока что в разработке – посмотрим, как выйдет.

 Я, конечно, очень устаревший художник, находящийся где-то в 60-70-ых годах прошлого века, поблизости от Абрамович

О проблемах Сергея с властью, которые преследовали его последнее время, я знаю понаслышке, но, судя по противоречивым данным, по количеству сплетен и слухов, точно о них не знает никто. Соблюдая определённый журналистский такт и лисью хитрость, я решаю не начинать пикировки острых вопросов о проблемах с работой.

— Сергей, а на кого ещё ты ориентируешься в искусстве? У тебя обширная библиотека, в том числе книг по искусству. Каковы твои литературные или не литературные корни?
— На самом деле определённых литературных корней нет, разве что мне нравятся какие-то библейские аллюзии, мифологемы. А визуально… Я, конечно, очень устаревший художник, находящийся где-то в 60-70-ых годах прошлого века, поблизости от Абрамович. Очень страдаю от этого. Хочется уже начать стремиться к минимализму и простоте, но только бы не уходить в это вездесущее пространство медийности, гигантомании. Современное искусство, наверно, должно быть таким: гигантским, открытым, блестящим. А я закрываюсь, отгораживаюсь, уплываю на остров, закапываюсь в землю. Может быть, стоит начинать делать перформансы в церкви, на рынке или в детском саду (смеётся).
— А что насчёт работы с текстурой, фактурой: у Бойса было сало и войлок, а ты собираешь жевательную резинку?
— А что войлок? Уже был войлок. У Бойса же за ним стояла личная история: крымские татары, спасение от смерти. У меня же многие личные переживания связаны с теми моментами, когда я был обнажён. Ладно, не будем углубляться.

717260d5d88f3c3ab6ebad64e9c46fd5_500_0_0
Незаконченная акварель «Содом. Лот предлагает своих дочерей»

— Почему же не будем? Мне всегда было интересно, почему в твоих перформансах всегда присутствует нагота? Эхо ярких воспоминаний?
— Не только поэтому. Во-первых, мне кажется, что быть обнажённым – это естественно, голый человек – это нормально. Во-вторых, я читал где-то такую формулировку: если можно быть голым во время перформанса, то нужно быть голым. Потому что в искусстве всё должно быть значимо, если ты надеваешь одежду, то она становится определенной униформой.

Разговоры про какие-то гомосексуальные или педофилические составляющие… Где? Блевать – это педофилия? Закапывать себя в землю заживо – это гей-эротика?

— То есть ты отсекаешь всё лишнее, всю многозначительность? Убираешь вопросы: почему он в чёрных носках? почему он в голубом? почему в платье?
— Именно. То есть не должно быть стыдливости, зритель не должен думать, почему одни части тела сакральнее, чем другие. Таким образом, ты концентрируешь всё внимание на теле и на действии. Художник сам становится вещью, предметом искусства и он искренен в своей наготе. Вообще ощущение голого человека – оно другое. Вот ты сам начинаешь по-другому смотреть на голого человека?
— Ну да, случается разрыв шаблона. То, о чём ты говорил: голый человек в публичном месте?
— Да, и ты начинаешь бояться на художника смотреть или наблюдаешь за ним со стыдливым вниманием. Или, как говорил кто-то из современных философов, кажется, Подорога, что одежда воспринимается, как вторая кожа и любое оголение – голый пупок или разрез платья – воспринимается как рана, а полностью обнажённый человек – он с содранной кожей, полностью открыт и болезнен.
— Но ты не опасаешься при этом стать объектом эротики?
— После человеческого грехопадения все стыдятся, все одеваются, но я считаю, что необходимо учиться воспринимать свою и чужую наготу. Когда мы перестанем думать о том, не видят ли окружающие нашего возбуждения, то мы сами перестанем возбуждаться. Тем более некрасивое мужское тело вообще не является объектом эротики.
— Насколько я знаю, ты открещиваешься от гомосексуальной составляющей своего искусства?
— Знаешь, мне кажется, что я не знаю геев, которые целенаправленно ходят на моё искусство. Да я и не интегрирован в гей-искусство. Разговоры про какие-то гомосексуальные или педофилические составляющие… Где? Блевать – это педофилия? Закапывать себя в землю заживо – это гей-эротика?
 — Это всё известная история: в шубе придёшь в бар «Здесь», и сразу клеймо вешают.
Собственно, нам уже нужно было выезжать в редакции журнала «Собака» и «Волжской коммуны» за журналистскими гонорарами. Количество мест, где Сергей одновременно работает, его статьи, кураторские проекты, поездки в Москву и другие города, безусловно, развенчивают миф о нём, как о человеке, который известен лишь потому, что нассал себе в трусы в галерейном пространстве.
— Расскажи, почему ты придерживаешься жанра перформанса?
— Выбрал я его по нескольким причинам: первая причина – марксистская,  попросту нет денег на дорогостоящие медиа, расходные материалы. Во-вторых, личная причина: мне хочется создать сразу шедевр. Иметь и чувствовать результат сразу, без подготовительных работ, с максимально быстрой отдачей.
— Но ты же работаешь с графикой, видео, акварелями, которые ты показывал мне.
— Даже если я делаю не перформансы, а видео или графику, то я их делаю очень быстро, за один вечер, за один подход. В-третьих, я считаю, что высшей целью искусства является катарсис, и лично мне проще всего достичь его через перформанс, когда производимый эффект существует въявь, когда сливаются страх и прочие переживания зрителя и художника. Сомневаюсь, что художник сильно переживает, когда пишет картину.

d123802250f38cdaec3506d7b4497758_500_0_0
Сергей Баландин в редакции «Волжской коммуны»

Во время прогулки мы также обсуждаем блеск и нищету самарской архитектуры и фильмы Саши Барона Коэна, к которому Сергей относится с большой любовью, как к точному сатирику, на кончике пера которого находится американский стиль жизни, американская мечта и современный идеал красоты. Далее Сергей уходит в беспощадный мир работы. Поговорить наедине нам доводится только вечером, перед показом кино в Литературном музее. Я наконец-то решаюсь спросить про проблемы с властями напрямую.


— Я знаю, что не так давно у тебя были, если можно так сказать, проблемы с властями?
— История достаточно дурацкая. Был очередной перформанс с обнажением, происходило всё на фестивале «Правый берег». Это был перформанс «Рождение трагедии из духа музыки», где мы с Леной Вавиной в балаклавах пели, но суть перформанса оказалась никому не важна, потому что на одной из фотографий оказались рядом нагой я и девочка лет десяти. Через некоторое время фотография попадает в сеть, на неё особо обращают внимание один всем известный депутат-морализатор и одна журналистка классических устоев.

Мне кажется, что депутату-морализатору хочется по отношению ко мне Божественного, а не юридического правосудия

— И что, маятник раскачался?
— Маятник быстро стал мясорубкой. Все процессы происходили очень стремительно, многие незаметно для меня: звонки в Литературный музей, разговоры с друзьями и знакомыми. В какой-то момент всё разрешилось в мой вынужденный уход из музея. Затем был… не знаю можно ли это назвать допросом, скорее встреча на государственной территории. Это было похоже на американский фильм с игрой в плохого полицейского. Мой собеседник всем своим видом высказывал отвращение ко мне и к моей деятельности, он безостановочно задавал вопросы о целях моего искусства, моей жизни вообще, как я до такого докатился и так далее. Это было совершенно чудовищно и унизительно.
— На этом всё закончилось?
— Поначалу мне казалось, что да. Пострадавших в данном деле не нашли, состава преступления тоже. Однако всем известный депутат М. начал бомбардировать полицию различными обвинениями по самым разным статьям, включая «Незаконный митинг» и «Хулиганство». Последним стало обвинение в экстремизме и разжигании национальной розни. Полиция допросила около пятнадцати зрителей этого фестиваля на предмет наличия экстремизма в моих действиях. И больше всего в этой ситуации угнетает не столько отношение ко мне, сколько постоянное беспокойство других людей. Общение с полицией – это достаточно сильный стресс. А сейчас составлены списки всех зрителей данного фестиваля, которые постоянно подаются в кабинеты, министерства. Создаётся ощущение, что у политика, стоящего за всем этим, стоит одна задача: запугать всех призраком правосудия и максимально испачкать в этой истории. Насколько я знаю, в данный момент следствие, например, озабочено тем, к какому же району можно отнести остров, на котором происходило дело. Мне кажется, что депутату-морализатору хочется по отношению ко мне Божественного, а не юридического правосудия: независимо от состава преступления, содержимого закона.
— Большое спасибо за такую откровенность, Серёж. У меня есть ещё несколько вопросов. Какие ты свои перформансы считаешь самыми знаковыми, ключевыми, лучшими?
— Перформанс с микрофоном безусловно был выбран обществом. Я считаю, что это главный показатель удачи.

В чём Сергею не откажешь, так это в самоиронии


— Но ведь это был не твой перформанс?

— Так ещё лучше. Ведь люди совсем забыли, чей это перформанс и какова его суть. Это феномен, над которым интересно размышлять. Этот перформанс был для меня авантюрой, и я рад, что вся эта затея принесла свои плоды. Кроме того, «Либо как раньше, либо никак», где я пил свою рвоту, потому что он был сильным и по идее, и по эмоциональности, определённым испытанием и для меня, и для зрителя. Это было больно, я тяжело это переживал, и мне это понравилось, как опыт. Ну и «Смерть» мне нравится концептуально, тот, где я закапывал себя в землю.
— А если к вопросу о «марксистской причине», то можно ли заработать деньги на современном искусстве в Самаре?
— Однозначно, нет. Пока что нет. Я вообще не верю, что в Самаре можно заработать деньги на искусстве, если у тебя нет шила в жопе, и ты не дружишь с директорами строительных компаний.
— Понимаю. Ты вообще находишься несколько в стороне от самарской арт-тусовки?
— Я индивидуалист, хотя в период галереи «XI комнат» я вполне считал себя частью этой команды.
— Распад «XI комнат» – это вообще большая потеря для Самары?
— Безусловно, потому что это была уникальная смесь выставочной площадки и мастерской. Место, где можно было воплотить практически всё, что можно сделать своими силами, притом это были люди с определённым образованием, пониманием современного искусства. Я бы сейчас с удовольствием продолжил опыт кураторской деятельности, но делать это, к сожалению, негде. Вообще, мне кажется, что уровень доверия к современному искусству в Самаре снижается. И это очень грустно.
— Слёзы пацана не сделают мужчину женщиной.
— Плачь, как щенок, или реви как бешеный.

Илья Саморуков

Илья Саморуков

арт-критик

сформулировал 10 тезисов о Сергее Баландине как о художнике и кураторе:

1) Баландин искренне любит современное искусство и не может без него жить. Я не встречал людей, которые бы так рьяно этим интересовались, как он. Такой любви к современному искусству можно позавидовать. Вам такая любовь и не снилась.
2) Баландин плохой теоретик. Рассуждает он об искусстве довольно скучно. Особых парадоксов и прорывов вы от него не дождетесь.
3) Баландин любит не только современное искусство, но и вообще искусство. Он не из тех охранителей, которые относят к искусству Репина, а Малевича  нет. Он плохой теоретик. Но ему хватает образованности, чтобы понимать, что искусство бывает разным.
4) Баландин самый плодовитый арт-критик в Самаре. Посмотрите на его блог artinsamara.livejournal.com. Он пишет там (причём, как правило, бесплатно) почти о каждой выставке. Вы станете это делать? Нет. Вам лень и вы не любите искусство, так как он.
Жаль, что он не выкладывает с выставок фотографий.
5) Баландин  самарский Уорхолл. Он любит Уорхолла, и так же, как Уорхолл может восторгаться такой ерундой, как Макдональдс и Кока-кола. Только Баландин может переть из Европы альбом Уорхолла, который можно купить и здесь.
6) Баландин  неплохой куратор. Он может придумать концепцию выставки, она будет значима для него, но, вполне возможно, будет выглядеть довольно отсталой в глобальном контексте. «Современная абстракция  разрушенный гештальт» именно так и выглядит.
7) Баландин зациклен на себе, поэтому с ним непросто работать. Но именно эта зацикленность  источник его искусства. Не все считывают личностные смыслы в его работах и поэтому их не понимают.
8) Баландин может делать то, что никогда не решатся сделать другие. Если вы думаете, что современное искусство это — «и я так могу», то вы правы. Но вы никогда не решитесь
на то, на что решился Баландин.
9) Баландин сделал в контакте группу «Современная симфоническая музыка». А вы вообще знаете, что она существует? Или для вас современное  это Шенберг и Шостакович?
10) Если бы Баландин жил бы в другой стране, то он был бы звездой. Чем он хуже какого-нибудь Мэтью Барни?