1196

Между андеграундом и карьерой: что в голове у Ивана Ключникова

Текст: Константин Зацепин Фото: Натела Сулаквелидзе Фото миниатюры: личная страница Ивана Ключникова
Двадцатидвухлетний Иван Ключников словно вышел из плохого фильма Гай Германики про художников: с внешностью панка, склонностью к отрыву от реальности, беспорядочной летящей жизнью и яркими абстракциями, о которых говорят, что они написаны «кровью автора». Весь этот набор богемного чудовища не мешает ему работать и выставляться, возможно, чаще других самарских художников и делать убедительные шаги за пределы родных пенатов. За один только 2015 год его работы выставлялись в московской арт-галерее К-35 и в Музее Модерна, на скандальной выставке «Картина, написанная на спине» в галерее «Виктория» и фабрике-кухне.
Сейчас Иван работает кукольным мастером в театре и готовит большую персоналку в рамках программы «Волга. Ноль». Куратор выставки Константин Зацепин узнал у героя, нужно ли современному художнику образование, что такое «плохой художник» и чем московская арт-тусовка отличается от самарской.
Слева — художник Иван Ключников, справа — куратор выставки «Все, чего я не знаю об абстрактном искусстве» Константин Зацепин. Второй куратор выставки — Неля Коржова.

— Помнишь свои первые рисунки?

— Я с детства все время рисовал. Мне нравился «Властелин колец», вот и изображал эльфов разных, орков. Хотя абстракции появлялись на моих рисунках уже тогда. Недавно достал картинки, сделанные лет в десять, и там цветовые сочетания получше, чем у меня получаются сейчас.

— С учебой у тебя, насколько мне известно, не очень сложилось?

— Я ходил в художественные школы в Самаре — одну бросил, другую закончил. Готовился поступать в питерскую «Муху» (Санкт-Петербургскую государственную художественно-промышленную академию — Прим. ред.) — не поступил, потратил год на подготовительные курсы, но опять не поступил. В этом году наконец попал на заочное в институт культуры, для морального удовлетворения.
Когда я пытался где-либо учиться, то поначалу еще воспринимал, что мне говорили, но потом миксовал это со своим индивидуальным видением, очень быстро трансформировал. Это воспринималось как своеволие, обычно таких учеников не любят. Мне же после такого отношения хотелось еще больше своевольничать. В институтах ведь никому нет дела, что ты работаешь как художник, выставляешься. Им нужно, чтобы ты усваивал их знания.

— Художники часто говорят, что академическое образование им только вредит, а знать надо прежде всего современность, «вариться в котле».

— Тут я бы поспорил, мне кажется, только академическое образование дает понимание, что есть «современное», а что уже давно открыто.

— Для многих важнее иметь авторитеты либо наставника.

— Для меня «наставник» — это всегда трансформирующаяся фигура. Это не столько личность, сколько разные явления вокруг меня. Например, на днях я увидел картину художника Лени Цхэ, где он нарисовал меня, играющего в шахматы с двумя московскими персонажами, Алисой Йоффе и Антоном Николаевым (художники — Прим. ред.). И у меня эта картина до сих пор в сознании. А потом я увижу какую-то другую работу, и она снова на меня повлияет.

— Какова основа твоего творчества?

— Прежде всего, цвет. Ох, чего я только ни перечитал, ни переслушал и ни переговорил на эту тему — вот действительно, избитейший-преизбитейший, понятнейший-препонятнейший предмет. Какие только журналы по психологии ни определили, что там чего означает и на что влияет. Но при этом сочетания цветов, их тональности — это неисчерпаемая бесконечность. Это такой рог изобилия для живописца, бесконечно переформулируемый образ.

— Что для тебя значит «прийти на выставку»?

— Все-таки прежде всего потусить. В плане созерцательности я ленивый человек. Прихожу, бросаю поверхностный взгляд. Мне больше нравится смотреть кино, Тарковского, допустим, по много раз. Тут я люблю картинку смаковать. А подавляющая часть современного искусства — она ведь очень быстро считывается, требует ускоренного восприятия. Какой-нибудь Кулик — чего там созерцать?

— Расскажи об опыте своего соприкосновения с московской арт-средой. Есть какие-то отличия от местной?

— Да особо никаких. Отличие только в масштабе и возможностях. Те, у кого кроме ресурсов есть еще и личная активность, могут менять среду вокруг себя. Но таких целеустремленных мало, большинство подают себя так, что вот я весь такой великий, весь в грязи, но у меня искусство гениальное, дайте сотку на проезд. Таким даже если дать ресурс, они его [протратят].
Что тут поделаешь — ресурс в итоге есть у того, кто может им с пользой распорядиться. А если ты просто начинаешь, к примеру, рисовать в «Пэинте», распечатывать и думать, что все и так схавают, это, конечно, породит только больше таких скептических зрителей, как я. Которые приходят, смотрят: «ну, это современное искусство, все с ним ясно», и уходят, особо не всматриваясь. А лично мне хотелось бы, чтобы мои картины хоть немного, но цепляли взгляд.

— А про себя ты можешь сказать, что сильно занят?

— В последнее время, да. Я стал очень много успевать, потому что ключ к нормальной жизни — это ритм. Ритмизировать свою жизнь мне помогла муниципальная работа с девяти до шести. Еще недавно все строилось так: я просыпаюсь, завтракаю в двенадцать, к четырем выхожу из «контакта», к пяти одеваюсь, куда-нибудь выхожу и что-то делаю, и засыпаю только к пяти утра. Казалось, времени так много, что можно сделать все, а по факту выходило наоборот, минуты утекали. Вроде бы сплошная свобода, а в итоге ты совсем от нее несвободен. А сейчас если кто-то меня агитирует выйти из моего любимого графика, то я еще десять раз подумаю. Лучше использовать каждую минуту. Но периодически, конечно, надо успевать и просто потупить, лечь и не знать, что собираешься делать. Вот, на прошлых выходных я, например, просмотрел все части «Пиратов Карибского моря».

— Тусоваться любишь?

— Конечно, люблю. На фоне моих картин можно прекрасно тусить. Любые контрастные сочетания ярких цветов провоцируют на активность.

— Ты как-то формулируешь для себя, что такое плохой художник?

— Для меня это прежде всего педантичный художник. Который усердствует, суетится, но движется при этом не вглубь, а по поверхности. И он застревает там, пробует с разных сторон, но не раскрывает тему.

— Что ты думаешь о художественной среде вокруг себя?

— Я разделяю среду на нематериальную и материальную. В первом случае люди начинают маргиналить по принципу «нам ничего не нужно накапливать, нужно лишь растрачивать». Мы брызжем краской, не знаем, что делаем, не продаемся. А противоположный принцип — это расчетливость, когда мы сто раз подумаем, исправим, подготовим и только потом что-то сделаем осторожно, кисточкой, при правильном освещении.

Я понял, что андеграунд — это не мое: я жить хочу, а не умереть рано

— То есть, с одной стороны, богемно-маргинальный образ жизни, а с другой — профессиональный карьеризм?

— Да. Я в обеих этих средах побыл и понял, что в каждой есть свои плюсы и минусы. Я рос, скорее, в андеграунде, но в конце концов понял, что это не мое: я жить хочу, а не умереть рано. Что же касается профессиональной составляющей — конечно, хочется уже быть ближе к ней. С другой стороны, ей как раз не хватает капельки свободы, жизни. В итоге выстраивается третий путь, в котором надо как-то совмещать две эти половины.

— А обязательно молодой художник должен пройти через маргинальность?

— Да, чтобы иметь возможность отличить одно от другого, — а то ведь начнет путать.

— Знаешь, для многих художников богемный образ — лишь элемент карьеры. С виду он маргинал, но лишь до определенных пределов и с определенной целью — такая модель поведения тоже есть.

— Да это же обо мне! Молодой художник для меня — это тот, кто все время ищет, — даже тогда, когда уже, казалось бы, нашел, и когда ему говорят: не ищи, у тебя все уже найдено.

— Вообще, это же условное деление — молодой или немолодой. Системе надо искусства как-то тебя обозначить, вот и придуман такой термин. Есть категория «вечных молодых художников», которым уже под сорок — все ищут и не найдут. А кто-то нашел свою нишу в двадцать лет и потом до старости себя повторяет, успешно на этом зарабатывая.

— Для меня состоявшийся художник — тот, кто больше не ищет, потому что не имеет такой потребности. А молодой — тот, кто утром просыпается и все свои прежние приоритеты и представления рушит. Даже если они были «правильные» и от их разрушения ему стало только хуже — это все равно динамика, активность. В этом смысле я благодарен андеграунду, который наделил меня мышлением, подвергающим сомнению любой материализм. Это такая «злая» сила, которая в конечном счете позволяет избавиться от еще большего зла.

Выставка «Все, чего я не знаю об абстрактном искусстве»: музей Алабина, Ленинская, 142. Вход свободный