326

Видеосказочник Олег Захаркин об «эстетике трещин и провалов»

Текст: Константин Зацепин Фото: личная страница Олега Захаркина, фрагменты работ художника

Видеохудожник Олег Захаркин — классический волжский гедонист, если не сказать эталонный. Именно ему вся местная богема обязана недолгой жизни культового места «Ситком» на Ленинградке начала 2010-х — самого неформального и уютного местного «клуба» всех времен. Да и сейчас, после закрытия всех клубов, его квартира в историческом центре служит главным штабом препати и афтепати для окололохудожественной публики города. Как автор же он скромен и довольно долго пребывал несколько в тени своих коллег по «волжской волне» видеоарта, таких, как Владимир Логутов, Олег Елагин или Евгений Бугаев. Сейчас, в преддверии его первой большой персоналки в рамках программы «Волга. Ноль» ее сокуратор Константин Зацепин пообщался с Олегом, чтобы выяснить, чем отличается видеоартист от режиссера, можно ли «художественно» снимать свадьбы и есть ли метафизика в заброшенных заводах.

Видеохудожник Олег Захаркин

— Олег, вот ты человек, что называется, «поживший». Еще лихие девяностые застал. Как же тебя занесло в «современные художники»?

— Изготовлением картинок я с детства «заражен». Любил перерисовывать из разных книжек иллюстрации и как-то их комбинировать — из одной книжки персонажа, из другой — фончик. После девятого класса поступил в Художественное училище. Правда, там меня постигло глубокое разочарование в этом ремесле, я стал прогуливать и меня в итоге с третьего курса отчислили за подрыв дисциплины. В итоге я истфак закончил. Но вот рисовать после училища перестал вообще! Разве что карикатуры на друзей. Занимался потом разными работами. И на таможне служил, и маршрутку водил. В какой-то момент пробовал себя в дизайне интерьеров. И через это начал интересоваться, что происходит в искусстве, прежде всего, в Самаре. И первым делом поехал в Ширяево на Жигулевский Барбизон, году в 2006-м. Посмотреть на художников, поэтов. Там познакомились с Вовой Логутовым, сразу подружились. Так и понеслась дружба с искусством. Я посмотрел видео, которое он делал. Меня видео давно привлекало, а тут нашелся человек, который просто берет и снимает. Хочешь делать — нужно делать. Мы с другом Витей Давыдовым назвались арт-группой «Красная шляпа» и начали снимать всякие приколы на фотоаппараты, веб-камеры, на все, что делало картинки. Тогда мы еще не заморачивались ни на счет формы, ни на счет смыслов. Просто — пришло в голову, сделали, посмеялись.

— А в какой момент приколы переросли в нечто «серьезное»?

— Первым «серьезным» видео была «Форма жизни», первая работа, которую я полностью сам снял на видеокамеру, первый опыт сложного монтажа и в целом попытка рассказать историю. Я бы сказал, хотелось воссоздать промежуток времени, в течение которого зритель будто «подсматривает» за жизнью героя. Фильм этот мы снимали, когда открывался Арт-центр на территории бывшего завода 4ГПЗ и на его территорию стали пускать художников. Мы с Дмитрием Ничипорчуком придумали персонажа — «рабочего», который живет и работает один на заброшенном заводе. Потом я эту историю доснял в декорациях галереи «XI комнат».

— Как возникают твои фильмы? Пишется ли какая-то сценарная схема или все сплошная импровизация?

— Готовых литературных сценариев у меня нет. Возникает некий образ-персонаж, а также локация, где он может быть. Человек на заводе, или девушка в лесу. А дальше уже всегда импровизация на эту тему. Главное — понимать, на какую тему импровизировать и в каком пространстве. Снимается материал, а потом уже он сам начинает выстраиваться в какую то историю.

— Есть ли у тебя какая-то главная тема?

— Я, пока к выставке готовился, понял, что главной темой у меня в итоге получается встреча мужчины и женщины… Какое-то взаимодействие между ними.

— А какое кино ты бы в принципе хотел снимать? Представь, что дали тебе денег и сказали, ни в чем себе не отказывай. Что бы ты снял — добрую комедию или жесткий артхаус?

— Наверное, жуткую фантастику про будущее. Про какие-то другие миры, неведомые, новые. Не на другой планете, а где-то рядом.

— Кого в тебе все-таки больше — режиссера или художника?

— Я сам по себе не киноман, кино как таковое мне не очень нравится. В детстве, конечно, ходил с бабушкой по кинотеатрам, но это такая детская история. Кинематограф меня привлекает прежде всего тем, как он устроен изнутри, как сделан. Ведь все передовые технические моменты происходят прежде всего в кино. Ну и конечно, первое что приходит в голову — это поиграть в его создание, привлечь друзей-«актеров», спецэффекты попробовать простейшие. Понять, как это все работает. Наверное, мне ближе позиция художника в том смысле, что меня мало интересует сюжет, а нравится прежде всего сама картинка, как она изменяется, что с ней происходит. Мне интересна возможность многое сказать одним кадром — отсюда идея полиэкранов, когда растянутое во времени кино превращается в одну картину и ключевые моменты показаны в один момент, зацикливаясь как фрагменты экрана.

— Я знаю, что ты много снимаешь свадьбы. А это ведь гигантский опыт взаимодействия с людьми, даже травматический. Этот бизнес на твое творчество как-то повлиял? И наоборот, было такое, что твои художественные решения вошли в чью-то частную жизнь?

— Свадьбы я начал снимать, когда плотно уже видео занимался. Просто решил совместить профессиональное с личным. Это ведь огромные профессиональные навыки: монтаж, работа со звуком, цветом. Что называется, ни дня без монтажа! Но в целом это, конечно, очень рутинная работа. Первое время я сильно заморачивался, снимал с каких-то странных ракурсов, цветокоррекцию делал. Но оказалось, что люди просто хотят видеть себя. А не «меня». Правда, был один удивительный случай, когда человек, довольно обеспеченный, заказал мне целый фильм. Там была такая история, что он сильно влюбился, а девушка от него ушла. И он очень хотел ее вернуть, сняв ей видеопосвящение. Ему в праздничном агентстве предложили — пусть он снимет какое нибудь видео жалостливое, а они его в кинотеатре покажут перед сеансом. Она увидит и сразу вернется. И вот я снял фильм по его историям. Получился он вовсе не жалостливым, а весьма мистическим. Но ему понравилось! Мы его полгода снимали, ездили по разным местам, даже арендовали электричку в депо. Девушку он в итоге не вернул, но зато сам «излечился», все печали у него рассеялись. А фильм этот так и не показали, потому что предназначался он единственному зрителю, а он в итоге так в кино и не пришел. Но фрагменты вот сейчас на выставке покажу в виде картинок.

— Думаешь о том, кто твой зритель?

— Пафосно прозвучит, но это в первую очередь я сам. Хочется же поэкспериментировать. А кто это будет потом смотреть, даже не всегда понятно. У меня ведь заведомо не коммерческий продукт, который нужно продать. Ну, друзья, конечно, посмотрят. Тот же Логутов или Сяйлев. А они — самые критичные зрители, очень жестко могут высказываться. Но все же, если сам кайфа не получишь, никакие советы не помогут.

Я пытаюсь показать, что мир не убогий и не плохой

— Вот у меня как у твоего зрителя, возникает небольшой дисбаланс. Тебя все знают как весельчака, того самого, который «вечно молодой, вечно пьяный». От которого логично было бы ожидать потока очень «радостного» контента. Но твое видео совсем другое, даже зачастую весьма мрачное.

— Ну, дисбаланса я не чувствую… Я снимаю то, что меня окружает, если говорить о пейзажах, архитектуре. Возможно, влияют своей атмосферой все эти обшарпанные пространства, развалюшки, провалы и трещины. Собственно, среди этого всего мы в первую очередь и живем. Нас окружает именно такая эстетика. Непонятно, как от нее оторваться.

— И ты хочешь именно в эту эстетику погрузиться? Показать метафизическую сторону этой обшарпанности, ее изнанку? Что это не просто облезлость, а некие контуры мира вот такого?

— Ну да, может быть. Во всяком случае, я не чувствую себя в этом мире плохо. В окружении этого всего мое настроение остается хорошим практически всегда. Но возможно, что есть и внутренняя грусть.

— Мне кажется, ты в своем киноязыке — своего рода «сказочник». Потому что другой мог бы на том же треш-материале снимать какой-то жесткий критический реализм. А у тебя скорее чудесные миры. И авторская твоя позиция это нечто вроде: расскажу вам сказки про эти миры.

— Да, сказочник — это хорошее определение. Я пытаюсь показать, что мир не убогий и не плохой, а он просто вот такой. И эстетика его такова, хотите вы этого или нет. В любом случае, когда я этот мир снимаю, мне он не кажется некрасивым, наоборот… Думаю, что он… Не знаю, Костян, помоги мне сказать.

— Подставить тебе «костыли дискурса»? Ну, видимо, ты имеешь в виду красоту некрасивого, неявную красоту?

— Да, для меня не так важна «правда», сколько «красота». Правда — для документалистики. А я не документалист.

— А вот например, возвращаясь к Логутову и Сяйлеву, их известный фильм «Made in Куйбышев» — это что?

— Мне кажется, это как раз правдивая, хорошая документалистика. Отражение эпохи, ее яркого, характерного отрезка.

— Но ты тем не менее, чувствуешь себя во всей этой условной «волжской волне» видео, о которой говорили в конце нулевых?

— Поскольку эта «волна» — и есть все мои друзья, то, конечно, она, в первую очередь, на меня повлияла. Потому что влияют на меня прежде всего друзья. А мое собственное место в этой волне как автора — не знаю, тут со стороны виднее. У меня нет такой установки, чтобы снимать именно в Самаре и больше нигде. С удовольствием могу снимать где угодно. И другой контекст, возможно, давал бы другие результаты. Но пока я здесь и воспринимаю то, что здесь. Получаются такие вневременные сказки, придуманные миры.

Выставка «Смотреть до конца»: музей Алабина, Ленинская, 142. Открытие 24 ноября, 19-00, вход свободный