6544

Маша Крючкова: «Я принуждаю зрителя интерпретировать свою личную историю»

Текст: Таня Симакова, Полина Кузнецова Фото: Артем Тулин

Еще год назад про Машу Крючкову в городе мало кто знал, но теперь это главная заноза для культурной Самары. Пожалуй, для нас ее роман с куратором Ильей Саморуковым стал более резонансным, чем чатик Ольги Бузовой с Физруком: девятнадцатилетняя художница завершила свои отношения с мужчиной в ходе перформанса, а после распечатала переписку с ним на трехметровых полотнах и сделала из них выставку в рамках проекта «Волга. Ноль», которую сама же громила три дня подряд. Бомбануло у всех: бывший куратор попытался замазать собственное имя до открытия проекта, организаторы удалили информацию о выставке из своих социальных сетей, а редакторы околокультурной прессы отказались даже упоминать ее имя — по всей видимости, из соображений солидарности. Впрочем, теперь Машу эти факты серьезно не беспокоят — она работает над первой в Самаре постановкой иммерсивного театра и поступает в художественное училище, чтобы научиться рисовать, как профи. «Большая Деревня» встретилась с художницей и по-чесноку поговорила о приватности переписки, идеальных отношениях и общественном порицании.

Таня: Впервые о тебе заговорили после перформанса на Ширяевской биеннале, где вы с Ильей Саморуковым сделали перформанс в духе Марины Абрамович и Улая: выступили, чтобы расстаться, — по сути, сделали из ваших отношений шоу. Для тех, кто этого не видел и не знает деталей истории, расскажи вкратце, как это вообще все случилось.

Маша: Мы с Ильей познакомились, когда работали в соседних музеях. Отношения начались с того, что я попросила у Ильи совета, хотела быть художницей, но не знала, с чего начать — в универе такому не учат. Он делился со мной ссылками, книгами. Наши отношения всегда строились в том числе как преподавателя и ученицы. Идея проекта «Новая папка» пришла ко мне еще весной, и мы вместе с Ильей пришли к Неле Коржовой его обсудить. Даже визуальная составляющая была та же — скриншоты нашей переписки. Но Неля не была уверена, что это будет интересно с визуальной точки зрения. И предложила нам сперва сделать что-то совместное — например, перформанс в Ширяево про отношения.

Таня: Вы пришли к Неле, и она вам предложила сделать перформанс про отношения, с которыми у вас на тот момент было все в порядке.

Маша: Да. Но мы начали думать, что такое отношения, на примере собственных. Он куратор, я художник. Он учитель, я ученица. У нас что, любовь? Или обмен? Я предложила разобраться в наших отношениях зрителям. Главная моя идея была в том, что мы с Ильей расстанемся, если победит «обмен», я была внутренне к этому готова — просто привыкла жить с чувством предопределенности. Он надеялся, что победит любовь.

Суть перформанса была простая: зрители выбирали факт любви или факт обмена. Если человек выбирал любовь, то он мог ее телесно выразить по отношению к нам (обнять, погладить, сделать любой дружеский жест). Если обмен, то можно было выбрать любую нашу личную вещь из нашего «магазина», оставив взамен что-то свое. В «магазине» был каталог Ширяевской биеннале, мои краски, бутылка коньяка, набор пластиковых стаканчиков, памятные фотографии, книги, преподавательская кафедра в миниатюре — мой подарок Илье на день рождения, все тому подобное. Когда человек озвучивал свой выбор, я ставила на руке единичку или нолик. Кружочек в пользу обмена, единичка в пользу любви. В этот момент в колонке играл трек, он длился минут десять. Какое-то техно, это Илья предложил. Я сразу объявила, что перформанс закончится с окончанием музыки. По итогам посчитала единички и нолики. Победил обмен. Восемнадцать против четырнадцати. Причем два человека выскочили «за любовь» на последних секундах, видя, что она проигрывает.

Полина: Почему любовь проиграла, как думаешь?

Маша: Люди просто заигрались, хотя я дважды говорила, что все по-настоящему. Кто-то из зрителей забрал нашу ценную, личную вещь и поставил вместо нее недопитую бутылку «Жигуля», кто-то просто взял деньги, лежавшие среди предметов, не оставив ничего взамен. Да, мы предлагали людям игру, но поставили на кон серьезные вещи. В момент, когда музыка закончилась, мы встали и просто разошлись. Я была абсолютно расшатанная. Я плакала. Илья уплыл в озеро на надувном матрасе. Люди этого не ожидали, все молчали. И одна девушка такая: «Они чё, реально расстались?». Зрители начали переговариваться, пытаться изменить свой выбор. Для нас же это был переломный момент в отношениях, я тогда уже все для себя поняла.

Таня: Однако через несколько месяцев ты продолжила эту историю — на «Волге. Ноль». Вашу переписку с Ильей, распечатанную на трехметровых ватманах, читали все желающие. Как тебе в голову пришла идея обнародовать ваши письма и что ты хотела этим сказать?

Маша: Сохраненные чаты меня с детства интересовали, лет с 13-14. Из одной переписки я как-то сделала книгу. То, как строится чат, как мы отправляем сообщения по одному-два слова — это передает и модель отношений, и твое состояние. Ритм создает особый вид поэзии. Слова, сказанные вслух, забываются, почти всегда забываются. Невозможно воспроизвести свой монолог, который, возможно, даже потряс всех и вся. А здесь все фиксируется. Потом Илья показал мне книгу современного философа и его приятеля Михаила Куртова — «Генезис графического пользователя интерфейса». Он раскладывает по полочкам, что такое интерфейс. Эта работа также меня вдохновила. Идея перформанса простая. Когда вы случайно видите чужую открытую страницу вконтакте, вы говорите — «Ой, тут твой аккаунт у меня, я выйду из него». Когда я выношу переписку на публику, прямо со всем интерфейсом, увеличиваю и креплю на стену, то принуждаю зрителя прочитать и интерпретировать мою историю — выйти из аккаунта в этом случае нельзя. Личное может стать публичным в рамках художественного высказывания.

Таня: Одно дело, когда ты делаешь свое личное публичным, но другое — когда речь идет о двоих. Илья там даже имя свое закрашивал — безуспешно.

Маша: Илья отрекся от проекта и как художник, и как куратор: по его словам, он был всего лишь персонажем в переписках. Когда выставка была готова, за сутки до открытия я показала ему весь проект при свидетелях, и никаких вопросов у него не возникло. Не бумагу же с него брать, я ведь ему доверяла, я жила с этим человеком.

В день перформанса я должна была приехать в музей Алабина к часу. Но уже в двенадцать мне позвонили сотрудники: в трубке шум-гам, кто-то кричит, какие-то движения. И внезапно в трубку говорит Илья: «Я тут, это, подправил твою работу». Я еле сдерживая гнев сорвалась в музей. Оказалось, Илья пришел туда первым, чтобы на всех полотнах закрасить свое имя маркером. Пропуск у него был как у сотрудника. Видимо, он был на меня обижен, потому что на тот момент мы уже расстались. Я бы ни слова не сказала, если бы он сделал это на открытии как публичный жест, но такой дурацкий поступок меня просто взбесил.

Таня: Наверное, злоба придала твоему перформансу дополнительной энергии.

Маша: Да, потому что я рвала полотна от всей души. Это очень эмоционально выматывало, в первый день я даже не видела, что происходит вокруг, — настолько сильной была вовлеченность в процесс. И так каждый день, три дня подряд. Если бы выставка простояла неделю, я бы наверное умерла от истощения. В последний день выставки была вечеринка MOONPHASE — и я поняла, что если на рейве не произойдет перезагрузки, то я еще не скоро восстановлюсь.

Таня: Какую эмоцию ты хотела сообщить зрителям?

Маша: Я не думаю о том, что хочу сказать. Я мыслю тем, что хочу сделать. Мой перформанс — метафора: ты рвешь свои воспоминания, а все равно — кровит, болит, потом ты вроде как все склеиваешь, но лучше не становится: из-за застывшего акрила оно страшное, уродское, а ты рвешь и злишься. Я ведь так сильно увлеклась, что порвала щит музея и потом возмещала ущерб. Это был самый первый удар ножом, я полоснула по диагонали, и ткань лопнула. Останавливаться было нельзя, и я просто делала перформанс дальше. Когда ты режешь слова, которые однажды создавали вашу связь, ты режешь самого себя. Это публичный мазохизм своего рода.

Полина: Илья присутствовал на перформансах?

Маша: Он не пришел на открытие и на второй день, но явился на третий, к концу. На обсуждение собралось человек восемь, я рассказала, как все придумала. Он пришел раздерганный, обиженный. В финале спел Enjoy the Silence. А потом сказал, что я должна была сделать его соавтором, что я ему обязана. И я ведь не против публично его поблагодарить, — но зачем тогда замазывать свое имя и отрицать причастность к работе?

Таня: Если говорить об отношениях, то какие отношения для тебя сейчас идеальны?

Маша: Хочется, чтобы в отношениях меня не курировали. Идеально — это когда человеку интересно, что ты делаешь, он со вниманием относится к твоей жизни, но оставляет тебе свободу высказывания и ты не боишься сказать то, что хочешь сказать.

Таня: Ты нашла себя в перформансе или все же в графическом искусстве?

Маша: Мне ближе все то, что наиболее сильно воздействует на зрителя. Я не могу сказать, что я для себя какой-то определенный путь выбрала. Так не должно быть сейчас. Я пробую все. Все, что не попадается. Я делала акции, я делала перформансы. Сейчас пытаюсь работать с визуальным, потому что мне это интересно. Но не владею техниками, я неуч. Я художник, у которого все, что есть, — силы, энергия, хайп вокруг, желание и идеи, которые мне кажутся интересными. Я не уверена в том, что это кому-то еще может показаться интересным. Тем не менее, я пробую.

Полина: Какие идеи тебе бы хотелось донести?

Маша: Мне 19, но я уже устала от сверхинтеллектуального искусства. Приходишь на выставку и думаешь: «Если я не читала Делеза, пойму я здесь вообще что-нибудь?». Искусство перестает работать. Я хочу, чтобы оно работало для всех. Для тех, кто читал Делеза — они могут для себя больше открыть. Для тех, кто не читал — на них оно должно эмоционально воздействовать. Я даже не знаю, что сказать по поводу каких-то жанров. Я поступила сейчас на подготовительные курсы в самарское художественное училище Петрова-Водкина. Просто затем, чтобы научиться держать карандаш в руках. Надо знать своё дело. В какие-то моменты я сознаюсь, что мне не хватает образования и мне нужно учиться. Я хочу учиться делать. А не учиться ради того, чтобы учить и знать, и быть самой умной девчонкой в комнате. Это кому надо? Ценно ли это в художнике? Большой вопрос.

Полина: Помимо учебы, чем ты сейчас занимаешься как художница?

Маша: Мы готовим первую в Самаре постановку в жанре иммерсивного театра: это постановка-прогулка, основанная на документальной пьесе о жизни в Новокуйбышевске. Работаем мы вместе с Сережей Давыдовым, драматургом, который работал в Литмузее и уже собрал несколько престижных театральных наград. В нашей команде — ребята из новокуйбышевской подростковой театральной студии. Дети ищут персонажей в городе и слушают реальные диалоги, чтобы потом создать свой документальный театр. Из вербатимов мы конструируем миниатюры, небольшую пьесу. Персонажей выбирают сами ребята. Мы задумали спектакль с московским «Театром.doc», надеюсь, что все получится. Помимо прочего, я впервые себя пробую как художника-сценографа.

Таня: Мы номинировали тебя на «Художника года», но с тем, что ты художница, согласны не все — об этом спорят даже в твоем фейсбуке.

Маша: Я понимаю, откуда растут ноги. На меня работают очарование молодости и энергия, но институционально меня признали художницей раньше, чем люди были к этому готовы.

Полина: Почему так произошло?

Маша: А кто я такая? Я ведь не так давно вернулась в Самару. До этого я год жила в Австрии, училась в школе и совершенно не интересовалась искусством. Мне было восемнадцать, и я должна была выйти замуж: но мы расстались, а за границей мне жить никогда не хотелось. Так я вернулась в Самару, по чистой случайности устроилась в Литмузей, начала знакомиться с людьми. Чуть позже поняла, что не хочу курировать выставки, — я хочу делать искусство.

Илья Саморуков

Сотрудник музея Модерна, герой перформанса
«Новая папка. Поврежденный файл»

Не хочется, чтобы мой комментарий был похож на сведение счетов. Ответственно заявляю, что у меня нет конфликта с Машей. Степень драматизма этой истории (особенно в вопросах) в этом интервью сильно преувеличена. Желание уважаемых журналистов «Большой Деревни» добавить «мяса» приветствовать не могу.

Эмоциональный этап уже давно кончился, поэтому осмыслять эту историю, на мой взгляд, стоит в общей ситуации изменений представлений об искусстве, которые длятся уже не один десяток лет. В последнее время, время социальных сетей, эти изменения ускоряются, ускоряются и этапы становления того, что когда-то было принято называть словом «художник».

Случай Маши (человека-который-стал-художником-за-год) в самарской художественной среде, в среде тех, кто производит какие-то смыслы и решается показать это публично и внутри официальных институций, конечно, требует теоретического осмысления, а не просто форматного интервью. Мне трудно отделить здесь личное от публичного факта. Но могу сказать, что после наших совместных опытов даже поменял свой взгляд на искусство.

Понял, что искусство (даже современное), несмотря на весь fun и сомнительность, может быть опасной вещью. Все начиналось, как шутка («Хочешь быть современным художником? Ну давай, попробуем»), а закончилось публичным скандалом, за которым искусство уже не разглядишь. Но идея, что искусство — это то, что может вызывать эмоции, мне по-прежнему интересна.

Личное и публичное в искусстве лучше все-таки разделять. А личное прятать поглубже. Личное все будут готовы обсуждать. Оно и так вылезет наружу через посты, репосты, лайки. Массмедиа, без которых искусство уже не представишь, постоянно все выводят на поверхность. Такова их функция. У искусства функция, наверное, немного другая.

Я убежден в том, что искусство (чем бы оно ни являлось) не должно приводить к взаимной неприязни. Оно, напротив, особенно сейчас должно давать надежду.