454

«Мы интегрируем искусство в структуру потребления»

Таня Симакова

До 1 ноября в самарском ТЦ «Амбар» работает выставка «Великие модернисты. Революция в искусстве». Мультимедийное шоу объединяет звуковые, световые, визуальные технологии, чтобы рассказать о европейском модернизме от Анри де Тулуз-Лотрека и Густава Климта до Казимира Малевича. Выставка разделила городскую общественность на тех, кто за, и тех, кто против. Можно ли показывать серьезные художественные выставки в торговом центре? Где проходит граница между популяризацией и заведомым упрощением? И почему разговор об искусстве сегодня неизбежно превращается в шоу? Мы позвонили куратору проекта Яше Яворской.

Модернисты
Искусствовед, куратор проекта «Великие модернисты. Революция в искусстве»

— Вы ведь сразу несколько проектов делаете. В Екатеринбурге идут «Великие импрессионисты», не так давно прогремела интерактивная выставка о Ван Гоге.

— «Импрессионистами» занимались не мы, как и Ван Гогом — это франшизные проекты австралийской компании iVision. Интерактивные выставки — это не наше изобретение. Мы посмотрели европейские примеры, и они нам не понравились. Но формат колоссальный и открывает огромные возможности репрезентации и работы со зрителем. Мультимедийные выставки существуют, и их достаточно много, не только об искусстве, но они все строятся на презентации — картинки, которые сменяют одна другую. Это больше похоже на шоу. Нам такого не хотелось бы. Хотелось сделать лучше. И мы сделали. Все свои проекты мы создаем самостоятельно, например, сейчас у нас в Artplay, в Москве, открылась выставка о Микеланджело. Она посвящена Сикстинской капелле, в основном ее потолку и фреске «Страшный суд». Сейчас мы работаем над большим проектом по истории искусств, и скоро будет довольно объемная выставка по архитектуре, где мы в том числе будем говорить об утраченных зданиях.

— Проекты достаточно востребованы у широкой публики, и судя по всему с помощью новых технологий вы привлекаете людей, которые не ходят в музеи и никогда особо не интересовались искусством.

— И их в том числе. На самом деле аудитория разная. Даже по городам. На московской площадке это те, кто нас знает, любит и ходит на наши выставки, в том числе мультимедийные. Во-вторых, это довольно молодая аудитория, которой не близка консервативность музея. Они были в Третьяковке, но не ходят туда постоянно — не потому что не любят искусство, а потому что им не близка музейная среда. Она все-таки достаточно архаичная, рассчитанная больше на музей, чем на зрителя, к тому же достаточно агрессивная. И плюс огромный поток визуальной информации, которую мы сейчас получаем из интернета, из телевидения, из рекламы, затормаживает процесс «смотрения» на статичную картинку. Подросткам, молодежи очень тяжело воспринимать ее, она мало работает на их фантазию. Мы на этих выставках показываем свое авторское видение картин и очень надеемся, что наш зритель пойдет все-таки и в Третьяковку и скажет: «А я вижу в этой картине совсем иное. Мне ваша позиция созвучна в этой картине — и совсем не созвучна в этой, потому что здесь автор говорит о другом».

Искусство — это интеллектуальный путь. Но мне бы хотелось, чтобы он не переходил в искусствоведческую надменность

— Такой популяризаторский подход вызвал достаточно активное отторжение со стороны профессионального сообщества, судя по отзывам.

— До Artplay я работала как куратор и занималась современным искусством. По большей части, современные художники — это мои хорошие знакомые и друзья. Я всегда с ними советуюсь. Страшно переживаю за наши выставки, говорю, чем довольна, чем нет, что получилось, что можно было бы сделать жестче — но тогда мы бы напугали нашего зрителя… Сообщество нас не безоговорочно поддерживает, но очень сильно помогает и критикой в том числе. С современными художниками мы находимся в стадии разумного диалога. А вот с классическими музеями у нас это не очень получается. Может быть, нам пока не удалось подобрать язык для этого диалога. Интересно, что европейское музейное сообщество намного лучше восприняло эти выставки, чем наше. Мы сейчас ведем переговоры с несколькими мировыми музеями и общаемся на тему, что не все люди могут позволить себе посмотреть оригиналы. Не у всех есть возможность объехать мир. А знание живописи — это уровень культуры. Поэтому мультимедийные выставки могут выступать как репрезентативный инструмент и возможность показать людям, не имеющим возможность доехать до музея Дрездена, работы, которые хранятся в их коллекции. И это здорово. А вот наши музеи часто высказываются против подобной работы, но надо сказать, они немножко лукавят, потому что та же Третьяковская галерея показывает свои коллекции в мультимедиа формате.

— Но вы ведь тоже искусствовед!

— Я как искусствовед всегда стараюсь идти от зрителя. На мой вкус, совершенно бессмысленно в музее повесить черный квадрат, под ним сделать маленькую табличку «Черный квадрат, холст, масло. К. Малевич». В этом случае ты как бы говоришь зрителю: «Если ты не разбираешься в истории искусства, извини, это не для тебя».

Понятно, что искусство — это интеллектуальный путь. Но мне бы хотелось, чтобы он не переходил в искусствоведческую надменность. Поэтому я стараюсь даже во время экскурсию рассказывать зрителю о творчестве художников на понятных ему примерах. Потому что все художники, потрясающие, замечательные, с гениальными картинами — были при этом живыми людьми, со своими бытовыми драмами, проблемами, специфическими жизненными ошибками, которые отражались на их творчестве. Тот же Гоген, который бросил успешную обеспеченную жизнь биржевого брокера, жену и пятерых детей, и уехал в Океанию (на Таити и затем на Хива-Оа). Взяв в жены молодую таитянку, он провел остаток жизни в бедности и болезни, но художником. Это довольно решительный шаг, и этот шаг возможен и в XXI веке. Это простая бытовая история, но она любопытна и понятна зрителю. И это делает историю искусств живым процессом. И тогда на эти картины интересно смотреть и интересно ходить в музеи. Пока это статичные холсты, про которые все говорят, что это гениально, но непонятно, почему зрителю будет неинтересно.

— За таким биографическим подходом не теряется ли сама суть искусств? Нет ли здесь некоего профанирования?

— На самом деле, нет определения «сути искусства». Можно бесконечно долго анализировать химический состав краски, направление мазков или композиционное построение картинной плоскости, но это не дает ответа на вопрос: почему одна картина остается в истории, а другая, такого же размера, написанная теми же красками, — нет. И все эти аналитические ресурсы интересны только искусствоведам, а для зрителя они просто скучный набор цифр и громоздких понятий. Биографический подход оживляет историю художника и контекст, в котором создавалась работа. Зритель чувствует себя включенным в событийный ряд в искусстве, и это задействует воображение и пробуждает интерес.

Для регионов смешивать великих модернистов с современным искусством было страшновато

— Как проект зашел в Самаре?

— Мы довольны результатом, людей приезжает немало, хотя, скажем прямо, «Амбар» — очень специфическая площадка для Самары. Но мы выбрали ее, потому что это красивый архитектурный проект, и надо отдать должное проектировщикам, он сделан шикарно, очень приятно оказаться на такой площадке. Вообще для нас это в какой-то степени эксперимент, потому что показ художественной выставки в торговом центре — это совершенно европейская история. Такой постмодернистский подход, когда ты интегрируешь искусство непосредственно в структуру потребления. Но нам понравилась аудитория, она хорошая и отзывчивая.

— Чем вообще отличается то, как она выглядит у нас, от оригинального проекта?

— У нас в Artplay значительно больше аванзал, где представлена теоретическая часть выставки. У вас он 200-250 квадратов, а в «Артплее» — тысяча. В Москве в аванзале было еще несколько произведений современного искусства и несколько реплик — супрематический гроб Малевича, архитектоны, символические мумии. Но для регионов смешивать великих модернистов с современным искусством было страшновато, потому что у широкой аудитории нет насмотренности, и зрителю будет тяжело это воспринять. Московский зритель к этому привык.

Зато когда я перепроектировала выставку для Самары, я улучшила контент аванзала. Он стал более компактным и более очевидным — той очевидностью, которая у меня не получилась, когда я делала выставку в Москве. И поэтому лично мне он нравится гораздо больше.

Руссо мало кто знает, но он отлично смотрится на экранах

— Как проходит работа над контентом? Например, как подбирается музыка? Сколько человек принимает участие в проекте?

— Работа над «Модернистами» шла тяжело. Мы открыли их первыми, но внутри были истории самые скандальные. Члены худсовета поднимали огромное количество переписки этих модернистов друг с другом, с друзьями, с женами, любовницами, читали их дневники, перебирали все, что о них писали искусствоведы, и пытались найти подсказки, кого «оживить», у кого есть предпосылки к этому. Мы исходили из того, что выставка не может идти два часа, зрители устанут, так что за этих десять художников мы страшно бились между собой. Надо было найти баланс между популярными персонажами, которые интересны с коммерческой точки зрения, и теми, кто важен для истории искусств, но, возможно, не так известен. В итоге, например, в проект вошел Руссо. Его мало кто знает, но он отлично смотрится на экранах , которые дают возможность раскрыть его мистический мир.

Ван Гога в самом начале не было, потом мы со скрипом его добавили, и это уже зрители настояли, потому что спрашивали: «А почему без Ван Гога?» Мы изначально не очень хотели его брать, потому что он супер-раскрученный художник, хорошо известный, слишком коммерциализированный. С Малевичем страшно бились, потому что, с одной стороны, я довольна, как он получился, а с другой — исходя из характера самого Малевича, который был человеком довольно эксцентричным и с большим чувством юмора, — его можно было «оживить» и поагрессивнее. У него были такие фантазии, которые даже сейчас могли бы удивить. Он собирался строить архитектоны на Марсе, жить в них, летать в космос. В общем, человек был открытый ко всему новому.

— И все же насчет музыки. Как вы ее подбираете? Кто отслушал столько современных композиторов, чтобы сделать этот саундтрек?

— Все просто — музыку подбирают дизайнеры и программисты, и делают это на основании видеоряда. Сначала выстраивается видеоряд, выявляется эмоциональная составляющая: это трагичная история, комичная? Если идет активное движение, и музыка должна быть активная. Она дает экспрессию, то есть подбирается так, как саундтреки к фильмам — полностью соответствуя эмоциям происходящего на экране.

ТК «Амбар», Самара, Южное шоссе, 5