1038

«Нинуша, под музыку смерти я пишу тебе одну вещь»: 7 писем с фронта

Анастасия Левкович

С каждым годом современников Великой Отечественной Войны становится все меньше: вместе с ними уходят воспоминания, пропитанные страхом, отчаянием, любовью и надеждой. Но эмоции продолжают жить в переписках фронтовиков со своими родными. Перед Днем Победы редакция побывала в областном государственном архиве социально-политической истории и собрала письма, которые приходили в Куйбышевскую область и вести от семей бойцов. Орфография и пунктуация авторов сохранены.

Привет тебе, моя незабвенная улыбка утра!

Ты понимаешь, Нинука, природа не считается ни с какими ужасами и беспощадностью войны. Вчера с самого вечера начался «концерт». Выступали пушки, минометы, пулеметы, автоматы, винтовки и, даже, авиация. Я говорю «даже» потому, что «концерт» был ночной, а ночь была достаточно темная. «Концерт» закончился в четвертом часу утра. И когда я пришел к тому месту, где разрывались мины, снаряды, свистели пули, то увидел довольно таки неприглядную картину: лес изуродован снарядами, земля изрыта воронками от разрывов, мелкий кустарник скошен пулями и осколками от мин, словом, не очень то хорошо попасть в зрительный зал этого «концерта».

Несмотря на все это, на поляне зеленела трава и улыбались первые весенние цветы. Увидев эту картину, я подумал: «Как бы ни свирепствовали силы войны, а победить силу природы они не могут, ибо сила природы — это сила жизни — а силы войны — силы уничтожения. Еще я подумал то, что сколько бы не свирепствовали озверелые фрицы, все равно им придет капут, ибо никогда в истории не бывало так, чтобы сила угнетения победила силу свободы.

Ты мне спросишь, Ниночек, почему я орудийную, минометную и ружейно-пулеметную пальбу называю «концертом»? А вот почему. Мы заранее обмозгуем где-нибудь в стороне от своего расположения место, выкатим туда незаметно одно орудие да миномет, да пулемет с несколькими автоматами и винтовками и дадим два-три залпа по позициям противника. Естественно, фрицы наше место засекут и начинают вести по нас огонь, но мы с этого места уже смылись. Вот они с час или полтора лупят-лупят по пустому месту, а мы тем временем засекем их местонахождение и с других уже позиций накроем их. Они перебрасывают свой огонь на нас, но мы уже перекочевали и с другого места опять по ним стреляем.

Тогда фриц свирепеет и начинает палить по площади так называемым беглым огнем, а наша дальнобойная только этого и ждет, чтобы послать туда килограммчиков 300-400 гостинцев.

Вчера мы так разозлили фрицев, что они всю ночь лаяли, словно с цепи сорвались, а мы от души смеялись над ними: они лупили по пустому месту.

Нинуша, под «музыку смерти» я пишу тебе одну вещь, в следующем письме напишу и пришлю. Цветочек, что посылаю, напоминает мне цветы на платье, в котором ты фотографировалась на моих руках в 1938 году в январе в Верхозиме.

Целую докинь, тебя же прижимаю к сердцу своему, послушай, оно бьется с неугасимой ненавистью к врагу и не имеющей никаких пределов любовью к тебе.

Твой Мишоня.

Заявление

Сегодня 6 января я получил письмо от 10 летней дочери Клары, которая как видно пока писала вдоволь наплакалась, и просит совета, что ей делать, как поступить с учебой, а она отличница. Дело в том, что после моего отъезда на фронт, жену стали посылать в грязь, дождик, на дорожные работы — все это ничего нужно работать для Родины. Другое дело, когда ее отправляют на фронт за 30 километров от дома на 1-2 месяца. Следовательно дочь 10 лет будет оставлена на произвол судьбы. Спрашивается, что может сделать дочь оставшаяся одна у матери — ничего, будет голодна, холодна и каждый день плакать.

Прошу принять меры — дать моей семье спокойствия, иначе я буду вынужден писать лично т. Сталину.

Леша!

Пишу письмо за письмом. У меня прямо гиблое дело с хлебом. Неужели с этих пор нам голодать? Деньги есть т.к. я продала овцу, но купить негде. В Уральск Зоя не едет и я прямо с ума схожу об хлебе. Эх что ты сделал оставив детей почти без хлеба, на пойке — 7 кг далеко не уедешь. Теперь будут давать этот паек половину мукой, половину картофелем. Прошу тебя помочь чем можешь — пропел лето красное, так теперь сделай все возможное, может быть тебя отпустят на несколько время домой. Приехал бы и все сделал. Если это нельзя, то напиши Усманову про это. Только пиши не пустяки, а дело.

Ты на меня не обижайся за это письмо. Я просто в отчаянии, боюсь ужасно голода, жаль детей, сама наплевать.

Жду ответ, Сима.

Здравствуйте, Шуры!

О жизни нашей красноармейской есть что рассказать, но описать это нельзя. В гражданке мы представляли совершенно не такой воинскую жизнь. А теперь мы узнали ее такой, какая она есть. И за 9 месяцев службы армия нас многому научила.

Сначала нам казалось все трудным. Думали, что не сумели работать на своей материальной части, как работали мужчины. И когда не раз пришлось самостоятельно работать оказалось что мы с успехом можем заменить и уже заменили ушедших на фронт мужчин. Нам пришлось остаться летом совершенно без мужчин.

Шура Ф. сообщу вам новость. Лелю отправляют ближе к фронту. С кем она находилась так их всех вместе и взяли. Так что нужно в любую минуту быть начеку. Случилось это очень неожиданно.

Сейчас к нам прибыло новое пополнение девушек, но уже не такие как мы прибыли в армию. Есть совершенно почти неграмотные и мы всеми силами стараемся передать им свои знания.

Вот, Шуры, больше описать ничего не могу. До свидания!!!!

Здравствуйте тов. Аркин!

Я только что получил письмо от жены. Она пишет что помощи она от Чапрасова и Кабанова некакой не получает. Если что станить просить, то никокого внимания не обращают. Тов. Аркин! Все же меня воспитала партия большевиков. Партия меня послала защищать родину. И я защищаю более года. Я все же средний командир и к моему семейству так относятся. Илья Оренбург в своей статье «Высокое дело» в «Правде» от 16 октября пишет: «Миллионы и миллионы советских людей в тылу горят одним желанием: облегчить, украсить жизнь жен, родителей, детей фронтовиков. Поддержать мать командира, помочь жене бойца — это высокое благородное дело». Я вас просил помочь моей жене в чем она нуждается с детьми. Все же кровь фронтовика тяжелея концелярских чернил совхоза. Я тов. Аркин не прошу, а требую, проверьте факты и сообщите мне. Надеюсь что вы сделаете все и я от жены не буду получать таких писем, которые действуют на нервы.

С горячим вам приветом И. Морозов

Добрый день дорогой тов. Максаева-Байкова! Шлю вам горячий привет из рубежа по защите нашей родины. Прежде всего я хочу благодарить за то, что Вы вспоминали про меня (обо мне) и сказали жене передать привет в письме. Сообщаю, что я уже принимал участие три раза в боях. Без страха принимал первое боевое крещение, где нас бомбили около ста даже больше ста солдатов противника: нас они встречали почти на пути, и мы не успели развернуться. Тогда нам не было страшно, когда рубеж оборудовали по уставу РККА. Тогда вообще не думали об страхе.

Я в боях вел себя спокойно, чувствовал хорошо.

Здравствуй, Шура!

У нас было ротное комсомольское собрание, где поставили вопрос о моральном облике комсомольца. Я узнала, что среди борских комсомольцев одна нашлась такая, которая своими повадками наложила пятно на комсомол. Это Бурцева. Расскажу о ней: они со своим начальником решили на зиму запастись мясом. Однажды мимо них шло стадо гусей (6 штук). Ну они проявили красноармейскую находчивость и свернули всем головы. Часть их поели (и понос не прошиб — прямо маюсь), а часть зарыли в землю прозапас. Наделали себе пуховых подушек. Жили, в общем, припеваючи. Не занимались, не работали. Но ведь, как говорят, всякому счастью приходит конец. Об этом узнали командиры. Раскрыли их грязные дела. Все они получили по заслугам. Начальника осудили на 3 года с отправлением на фронт, а Бурцеву и еще двоих девчат исключили из комсомола. Я, конечно, была поражена этим известием. Даже в голове не умещается: как это быть исключенным из комсомола в такие трудные минуты для родины. Что же сделаешь: недаром говорят: армия — испытание нервов, человека.