717

Александр Боровский: «Современное искусство типологично и предсказуемо»

Дмитрий Жиляев

В галерее «Виктория» открылась самая масштабная выставка месяца «Иллюзия и потрясение» — более двадцати работ с международной известностью из собрания музея Людвига в Русском музее. По этому поводу в Самару приехал заведующий отделом новейших течений Государственного Русского музея и один из самых влиятельных критиков и кураторов страны, Александр Боровский, за день до открытия прочитавший лекцию в художественном музее «Шок в современном искусстве». Художник Дмитрий Жиляев сходил на выставку и поговорил с куратором о власти, искусстве и оскорблении чувств.

Выставку, которая приехала в «Викторию», можно было бы назвать «Последние тенденции искусства прошлого века в общеевропейском ракурсе» — экспозиция очень разношерстная, в ней перемешаны временные периоды, стили и тематики. Подобный калейдоскоп художественных смыслов ничуть не отталкивает, а говорит скорее о намерении наиболее широко показать искусство второй половины XX века и саму коллекцию Русского музея, а не о следовании какой-то генеральной линии. Линия эта, однако, есть, и обозначена она названием одной из представленных картин Бернхарда Хайзига «Иллюзия и потрясение».

Надо сказать, Самаре в этот раз действительно повезло. Не так часто до нас доезжают хотя бы отголоски коллекций мирового уровня, а в этот раз приехал еще и ее создатель, один из главных участников советской и постсоветской арт-тусовки, постоянный реформатор отечественной арт-критики. Александр Боровский предпочитает писать о запутанной логике истории искусств в виде диалога двух собак, а не с помощью нагромождения элитарных терминов, потому поговорить с ним о современном искусстве — отдельное удовольствие.

— Вы заведуете отделом новейших течений при Государственном Русском музее уже довольно давно. Расскажите, как все начиналось?

— Мы существуем двадцать пять лет, если не больше, и являемся первым отделом новейших течений в России, после нас уже пошли отделы в Эрмитаже, московских и провинциальных музеях. Мы первые сформулировали роль взаимоотношения музея с contemporary art в таком западном варианте, то есть искусства, которое начинается примерно с постконцептуализма. Практически всех крупных художников девяностых годов мы не только отобразили, но и непосредственно работали с ними. Прежде всего, это была группа Тимура Новикова, Африка-Бугаев, Котельников. Следующая волна — некрореалисты, ну, и, конечно, москвичи. Мы делали безумное количество выставок и немного даже перебарщивали, потому что национальный музей не обязан так бежать за современными художниками, современное искусство — лишь одно из направлений экспозиции. Но мы с восьмидесятых провели огромное количество выставок, начав репрезентировать зарубежное искусство, от Бойса до Кифера. Все это делалось в том числе для того, чтобы художники не ускользали из России, и молодежь могла бы видеть современное искусство и здесь. Конечно, осуществить это было довольно сложно, потому что у нас страна все же более литературоцентричная, ей трудно было сразу воспринять язык современного искусства. Но так получилось, что Людвиг обратился к России с предложением создать свой музей, и откликнулся только Русский музей. Эрмитаж и Пушкинский немножко тормознули, а мы поняли, что это нам необходимо, предоставили для этого новоприобретенный Мраморный дворец — бывший музей Ленина, — и как-то все закрутилось. Получилось, что музей Людвига — это такой скелет, а вокруг каждый месяц проводятся выставки современного искусства.

Роберт Бехтле, «Финиковые пальмы»

Я лично дружил со многими соц-артистами и использовал дружеские отношения, чтобы получить работы

— Как вам сейчас видится роль вашего отдела?

— Вообще у меня от всего этого есть какая-то усталость. Мы все-таки двадцать лет этим занимались, и я уверен, что эта деятельность войдет в историю искусства, потому что впервые в России были показаны экспонаты мирового уровня, причем в такой героический для нашего искусства период. Я уже говорил, что у нас единственный в Росси нормальный музей современного искусства, мировой, который вполне годится для больших западных городов. Люди приезжают из Лиона, Торонто, и они в восторге. Мы от Людвига получили сто произведений, из них пятьдесят мирового класса. Мы еще с Людвигом ругались, когда отбирали экспонаты в коллекцию, он все венгров всяких хотел дать, а я говорю — нет, давай двух венгров и одного Пикассо. Сейчас получается, что открывается масса музеев, а у них только Петров, Иванов и Сидоров, и нет ни Кунса, ни кого-то другого. А у нас и поздний Пикассо отличный, и чудесный поп-арт, и Олденбург, и Уорхол, и фотореализм. Отличные выставки — что неизбежно — сочетаются с проходными, потому что просто денег нет у музея. Чтобы сделать хорошую радикальную выставку, музей сначала должен сделать какую-нибудь нерадикальную, или не будет вообще ничего. Денег очень мало у нас, современное искусство — последнее, что волнует власть. Что взять с искусства, кроме неприятностей? Я лично дружил со многими соц-артистами и все дружеские отношения использовал, чтобы получить работы.

— Вы не думаете, что этот дух романтизма, когда художники дарили свои работы музеям, вернется?

Леонид Ламм, «Страсть к дороге»

— Думаю, нет, конечно, хотя каждый художник мечтает, чтобы его работа оказалась в национальном музее. Сейчас часто мы берем работы просто после выставок. Плотникова, например, недавно взяли. Но в плане разнообразия на Западе, на самом деле, все музеи тоже примерно одинаковые, и меня сильно порадовало, кажется, в Греноболе, музей, посвященный геометрии, то есть с определенной специализацией.

Надо сказать, что у нас в России амбиции у всех — создать музеи, а это мало возможно, потому что коллекций нет. Такую коллекцию, как подарил нам Людвиг, практически невозможно создать сейчас, потому что нет таких денег и нет таких людей, как он.

— Тем не менее, сейчас заметно, что деньги вкладываются в основном в создание центров современного искусства: новый «Гараж», электрозавод хотят реконструировать, однако в самих художников никто вкладываться не хочет, нет ни одной нормальной технически оснащенной академии актуальных искусств.

— ГЦСИ — это государственные деньги, а «Гараж» — частные, но «Гараж», на мой взгляд, больше в сторону fashion сейчас идет, там все немного светское, гламурное. Дело в том, что академия у нас одна — Петербургская.

Кристофер Ноулз, «Миры»

— Да, но она все же довольно архаичная.

— А это и хорошо. Я там далеко не любимый гость, но надо признать, что это единственное место в России, где учат рисовать. Не даром Тынянов, великий русский писатель, придумал девиз «архаист-новатор» — между архаикой и новым часто бывает какой-то большой общий тренд. Академия, конечно, не выпускает товар «современный художник», она выпускает академически подготовленных художников, а дальше уже они идут своими путями. На Западе — что в Париже, что в Берлине — ты приходишь учиться и делаешь, что хочешь, потому что сами профессора там ничего особо делать не умеют. Хорошо, если один великий художник заедет раз в месяц. Конечно, это довольно привлекательно для студентов: ты можешь годами учиться, находиться в полной свободе. Но сами немцы потеряли интерес к преподаванию с уходом таких фигур, как Бойс или Иммендорф, вокруг которых постоянно находилось множество учеников.

Слева направо: Сергей Бугаев-Африка, «Кызылорда»; Олег Котельников, «Стиляга Тедди»; Чарльз Марч, «Ледяной лесок»

— В общем-то, этот разрыв государства с искусством ощущается и на Западе. Вы же помните, как министр культуры Великобритании однажды назвал премию Тернера…

— Да, он назвал ее холодным дерьмом и, в общем-то, был прав, потому что премия действительно очень скучная. Но вообще, это не в западной традиции — лезть в искусство. Это крайне негативно прессой воспринимается, и правильно. Но, слава богу, пока нам не говорят: этот художник хороший, а этот плохой. На самом деле, надо понимать, что в России огромное количество крайне реакционных людей, а современное искусство, на мой взгляд, не может быть не пропагандистским и уж совсем не может быть духовно возвышающим, идейным и так далее. У современного искусства другая территория. Это вечная проблема России, что искусство пытается установить какие-то отношения с государством.

Считать Африку-Бугаева личным представителем власти — все равно, что называть Павлика Морозова доверенным лицом Бойса

— Расскажите о выставке, которую вы привезли в Самару. По-вашему, она отражает дух коллекции музея Людвига?

— Отражает отчасти. Здесь есть, например, супервещь Бехтле, самая востребованная у нас работа в музее, ее все время зовут в Штаты. Есть Бернхард Хайзиг, он был родоначальником лейпцигской школы, который впитал дух всех художников ГДР, впоследствии переметнувшихся в ФРГ, учителем очень многих художников, который в условиях идеологического диктата ГДР все же создавал очень интересную выразительную живопись. Есть Александр Ситников — очень хороший художник семидесятник, правда, немного затюханный, но его время еще придет. Он пришелся на самый безысходный период советской жизни — семидесятые, восьмидесятые, когда многие пришли вот к такому бахтинскому карнавалу и мифологии. Тогда диким спросом стали пользоваться мифологические романы: «Сто лет одиночества», «Мастер и Маргарита», который тоже мифологический роман в сущности. Не обошлось и без Тимура Новикова, нашей питерской звезды. Он в свое время очень помогал нашему отделу создавать коллекцию, много своего дарил.

Ростислав Лебедев, «Дети, бегущие от грозы (по Савицкому)»

— А почему именно эту его работу выбрали?

— Ну а что? Красивая работа. Вы думаете, я ночами сидел выбирал, что бы такого привезти? А эта работа, на мой взгляд, одна из самых красивых на его тему семантического горизонта. Есть также работа Чарльза Марча, лорда, миллиардера с самым большим поместьем в Англии. Он из очень старой известной семьи, у его прадеда обедал Александр I, когда был в тех краях после своей победы над Наполеоном. Есть Сергей Бугаев-Африка с работой «Кызыл Орда». Его стиль — это, конечно, чуть более позднее явление, чем немецкий неоэкспрессионизм, но тут есть своя чисто советская дурь, ведь это все было сопряжено очень ситуативно: «Поп-механика» играла, они малевали.

Самое сильное поколение в искусстве — восьмидесятники

— Вы говорите, что власть не называет кого-то своим, а кого-то не своим, но вот Бугаева-то называет?

— Нет, это он называет себя провластным художником, это большая разница. Он всегда любил играть во все эти игры. Знаете, серьезно считать Африку — насквозь прокуренного, пробитого восьмидесятыми годами — личным представителем власти… (Смеется) Это все равно, что Павлик Морозов — доверенное лицо Бойса. (Смеется)

Рафаэль Мадави, «Под чарами Гойи», третий вариант

— Знаете ли вы самарскую школу современного искусства или каких-нибудь самарских художников?

— Я знаю пару имен, но о школе я говорить не могу. Мне очень симпатична Ширяевская биеннале, думаю обязательно посетить ее в следующий раз. Понятно, что в России все искусство тянется в Москву и Питер, потому что в малых городах художнику трудно развиваться, но я считаю, что то, что может возникнуть в маленьких городах, вряд ли когда-нибудь возникнет в столице. Очень важно, чтобы искусство было непровинциальным и в то же время самостоятельным, ведь большой минус оттока художников в Москву в том, что они теряют свою наивность, индивидуальность, примыкая к сформировавшейся тусовке. Знаете, на самом деле, современное искусство очень типологично и предсказуемо. К нам в Петербург как-то приезжал один из самых известных в мире концептуалистов, ему очень понравился наш город, и он тут же захотел сделать большую инсталляцию для Эрмитажа, посвященную блокаде. Я говорю: мол, давай я тебе сейчас расскажу, как ты это сделаешь? И я ему все подробно описал вплоть до детской туфельки в его композиции, он так расстроился, что бросил эту затею. Непредсказуемости почти не осталось. Поэтому я все же считаю, что последние великие художники — это поколение братьев Чепменов, а у нас все-таки самый великий художник — Илья Кабаков и самое сильное поколение — это восьмидесятники.

Я слабо верю в идею, что искусство спасет мир

— Но у нас же есть сейчас, например, АЭС+Ф, если говорить о современности.

— Они как бы вне поколения. Это очень сильный коммерческий проект, очень качественный, вненациональный, абсолютно рафинированный.

— Государство и религия в последнее время потеряли былое влияние на общественность, увеличив многократно дистанцию с ней. Есть ощущение, что их роль на себя приняло искусство, на которое теперь только и приходится надеяться.

— Я видел очень мало художников, которым доверил бы даже свой кошелек, не говоря уже о судьбах нации. Я очень слабо верю в эту довольно старую идею, что искусство спасет мир. Если говорить о таких политизированных группах, как «Война» или Pussy Riot, то это не большое искусство, между нами говоря.

Выставка «Иллюзия и потрясение» работает до 13 декабря

Галерея «Виктория», ул. Некрасовская, 2, тел. 277-89-12