1192

Лекторий «Человек-наук»: «Мы шевелим человека, тыкаем в него палочкой»

Елена Чечик Фото: Евгений Комиссаров

Лекторий «Человек-наук» за два года вырос из локальной кафедры в трибуну федерального масштаба, которая долго скиталась по барам и кафе, а сегодня застолбила место в коворкинге. Ученые и популяризаторы академических знаний приезжают выступать не только с соседней улицы, но и из столицы. В эпоху победившего научпопа Самара вступила благодаря идеологу проекта Матвею Горячеву и Анастасии Альбокриновой. Мы узнали у них, как и за счет чего работает инициатива, кому это интересно и почему именно сегодня важно переводить научный язык на человеческий.

— С чего начался «Человек-наук»?

Матвей: Я работал в IT-компании и занимался исследованием на кафедре педагогики, посвященным дистанционному образованию и онлайн-обучению. По выходным трудился фейс-контрольщиком в кафе-баре «Саша». И там, и там в свободное время читал разные интересные статьи. В баре была крутая команда, и мне хотелось им помогать больше, чем два дня в неделю, и чтобы люди ходили туда и в будни. Тут-то я и предложил свой проект. Так как у меня были знакомые в университете, первые несколько звонков помогли сделать сезон. Тогда же мне написала Настя с вопросом: «А ты чего меня-то не позвал?» После того как у нас прочитал лекцию нереально тупой чувак из телекоммуникационной компании, я понял, что мне нужна помощь и что никто не окажет ее лучше, чем Настя.

Настя: Да, во время второго сезона Матвей делал карьеру в Москве. Будучи уже заявленной как лектор, я в какой-то момент взяла на себя организаторские обязанности, потому что это не пыльное дело для человека, имеющего постоянную работу. Раз в неделю ты встречаешь много людей, помогаешь им вступить в контакт с лектором. По ходу у меня появлялись свои идеи, и в третий сезон мы уже вступили в какой-то более-менее идейный симбиоз.

— Как вы подбираете лекторов?

Матвей: Основной принцип: нравится — не нравится. Но чтобы нас точно зацепило, лучше, конечно, обладать ученой степенью или каким-то академическим бэкграундом. Этот сезон отличается от прошлого тем, что у нас стало больше привозных лекторов. Я, работая в Москве, познакомился с фондом «Династия» за несколько недель до его закрытия. Это сыграло большую роль в том, что происходит сейчас с «Человеком-наук».

— То есть «Династия», до того как фонд признали иностранным агентом, была вашим партнером?

Матвей: Они просто помогали и до сих пор помогают организовывать лекторий — премия «Просветитель»-то еще существует. Есть люди, они свое дело любят, но в связи с известными событиями остались не при делах. Через них мы можем выходить на нужных лекторов. Ну, и не только через них. Мы и сами в последнее время неплохо разбираемся.

— Проект, судя по всему, некоммерческий. Кто вас финансирует?

Матвей: Изначально держались на чистой инициативе, а сейчас у нас есть генеральный спонсор — коворкинг Futuroom, который вложил в нас деньги. Еще есть благотворительница-покровительница Александра Умрихина.

Настя: Она сама вышла к нам с этой инициативой, и это было очень удивительно. Произошло все в середине второго сезона, когда Матвей смог вытащить к нам Асю Казанцеву. Люди сидели буквально друг у друга на ушах, на барной стойке, лепились к стеклу с обратной стороны. Тогда мы поняли, что московский лектор — это сила, способная сгенерировать гораздо большую движуху и трафик. После выступления к нам подошла дама с предложением: мол, давайте сделаем так еще раз. Благодаря ей и Futuroom мы теперь можем часть сезона наполнять приезжими лекторами.

В Самаре есть сильные химики, но им не до нас, они заняты наукой

Матвей: Там была еще история в областной библиотеке, где прошла первая лекция Аси. Пришло на нее человек десять-пятнадцать. Саша увидела, как работаем мы, и как — библиотека, и сама вышла на нас. После такого мы ощутили силы и начали себя предлагать.

— Как вы выбираете московских спикеров?

Матвей: У нас двойное финансирование, и есть обязательства перед работодателями, поэтому стараемся, чтобы было интересно и нам, и Futuroom, и Саше, и, главное, зрителям. Коворкингу подавай экономистов, с чем был связан привоз Белянина из Высшей школы экономики. Сейчас принцип «нравится — не нравится» не работает. Должен быть сильный и медийный лектор, на которого придут. Но мы не отказываемся от своей прежней тактики, местный академический ресурс тоже используем, но в меньших масштабах. Молодых лекторов мы не знаем и не уверены, что они умеют разговаривать. Нас интересуют сильные ученые с именем, но многие самарские просто отказываются, им это неинтересно. В Самаре есть сильные химики, но они говорят, что им не до нас — заняты наукой.

Настя: Скоро состоится лекция по кибернетике Анны Делигинской. Она, наоборот, очень обрадовалась такой возможности. У нее миллион знакомых, которые бы просто хотели узнать, чем она занимается на кафедре и что такое кибернетика.

— Кто приходит на лекции? Друзья спикера?

Матвей: Когда работали с «Сашей», это была аудитория кафе-бара — те, кого ты видел в пятницу вечером.

Настя: В этом сезоне я бы выделила четыре категории. Первая — постоянные посетители, которые знают проект «Человек-наук» и следят за ним. Вторая — друзья и коллеги лектора. Третья — обитатели «Футурума», потому что это коворкинг-центр, резиденты которого после работы заходят в лекторий. Четвертая группа — те, кто идет непосредственно на тему или спикера — биологи там, лингвисты.

Матвей: Можно еще так поставить вопрос: кто не ходит. Потому что, когда рассылаешь приглашения в «Фейсбуке», видишь, кто отписался: преподы, директора школ, депутаты. Посещает же в основном старшее студенчество, молодые профессионалы.

 Матвей: Каждую неделю в городе двадцать лекций про искусство, и я их немного ненавижу

— На какие научпоп-ресурсы вы ориентируетесь и как выбираете темы лекций?

Матвей: Изначально мы мониторили самарский контент. Есть каждый день лекции про модерн, современное искусство, фотографию — их двадцать в неделю, и я их немного ненавижу, потому что там одни и те же темы. Стало понятно, что лекторий будет о другом. То, что сейчас вдохновляет, — «Арзамас», «Пост-наука». Ну, вообще сайт Высшей школы экономики крутой, там можно отличные статьи почитать. МГУшный сайт крутой. Ну, и все, что посвящено российским стипендиям. Карамзинские стипендии фонда Михаила Прохорова — вообще супер-интересная тема, у них конференции постоянно проходят. Надо вот за этим процессом как-то следить.

Настя: Еще «Эшколот» — национальное образовательное явление, связанное с культурой иудаизма. Они вдохновляют тем, что выбирают синтетические форматы подачи академического знания: лекция и дегустация, лекция и строительство шалашей. Через определенное действие они постигают культурные слои.

— У вас же было такое — с дискотекой от философа, но в Москве.

Российский академический язык никому не понятен

Матвей: Это вообще история голливдуская. Написал чувак: «Привет, я философ». Ну, думаю, понятно, еще один. Он представился: Сергей Степанищев, и я понял, что читал его статьи. Связываюсь по скайпу, а в экране сидит совершенно космический человек и предлагает мне лекцию про тенденции современной науки, психоделию, философию страха — с мэппингом и вечеринкой.

— В Самару его привезете?

Хором: Мы хотим!

Матвей: Хотим, чтобы он здесь все раскрасил в разные цвета. Он очень яркий человек. Вот в Москве, кстати, тема не очень влияет на слушателей. Если лектор сильный, известный — люди придут. Если неизвестный, бывает, сидит два человека.

— Почему в России научпоп так необходим?

Матвей: Потому что Российский академический язык никому не понятен. Если открыть любую зарубежную статью, это детектив, хорошее повествование, снабженное гиперссылками, аргументированное, ироничное — короче, текст, который интересно читать. Даже в «Симпсонах» Лиза всегда апеллирует к National Geographic. То есть сюжетно это даже детям понятно. Там есть TedX, Coursera, и академическая наука занимается популяризацией на уровне университетов. Зайдите на сайт любого приличного вуза из топ-100, и там будет классный контент для любого.

— В чем ваша миссия?

Настя: Одна девушка допытывалась недавно, как мы можем делать лекции только ради того, чтобы люди узнавали новое, расширяли горизонты и демистифицировали научную деятельность. «Такого не бывает, все преследуют прагматические цели», — сказала она. Логика такая: если я иду на лекцию по ИГИЛ, наверняка хочу создать свое государство. Она считала, что наукой нельзя интересоваться исключительно из внутренней потребности к развитию. Может, конечно, мы с Матвеем гнилые гуманитарии, которые верят в такие вещи.

Думаю, аудитории интересно не только узнать новые имена и результаты исследований последних двух месяцев, а в принципе приподнять занавес над определенной наукой, понять, какое знание о мироустройстве она транслирует и как это взаимодействует с этическим наполнением человеческой деятельности, а также какие тенденции это задает. Поэтому мне кажется, любая наука, которую мы выбираем для преподнесения, работает не только сама на себя в этот момент.

Матвей: Сам вопрос сложный. Миссия? Сделать жизнь людей ярче. Ну, приятно же чувствовать себя умными? Приятно.

Оффлайн-лекторий — преодоление себя, возможность подняться с дивана

— Каким вы видите проект в дальнейшем?

Матвей: У нас есть планы. Хотим ли мы сайт? Да. Хотим ли мы большего финансирования? Да. Хотим ли привозить иностранных лекторов? Хотим. Хотим ли издать сборник статей местных ярких ученых, которые никому не известны? Хотим. Хотим ли мы франшизы в других городах? Хотим. Хотим ли мы финансировать проведение научных исследований? Да. Работаем мы над этим? Да, работаем!

Настя: Плюс расширение самого формата. Помимо лектория мы вводим «Человек-наук.kids» и вынашиваем «Человек-наук.lab» — формат лаборатории или воркшопа.

Матвей: Есть желание выйти за рамки аудитории на 80 человек. Стать большой благотворительной инициативой. Тем более что Самара — место с большой традицией и историей благотворительности. В прошлом году мы отмечали юбилей Самарской губернии, а на самом деле это юбилей всеобщего образования. У нас очень сильна эта традиция. Но сейчас, чтобы благотворитель вложился в образование… Я не знаю таких людей. Они всегда донатят стандартно: детские дома, приюты для животных. В науку давно пора вкладывать!

— Вы пытаетесь их найти или просто ноете?

Матвей: Специально нет, но если понимаем, что человеку интересны знания, наука, образование, обязательно предлагаем. Время от времени просматриваем какие-то гранты. Но в общем, наверное, мы в этом смысле обречены. Поддержки от университетов мы тоже не дождемся. Пытались делать совместный проект с областной библиотекой. Началось с того, что они рассказали, какая у них плитка и за сколько миллиардов они отремонтировали здание, что означало: у нас и без вас нормальный ежегодный трафик, нам ваши 150-200 человек не очень нужны. Так что мы с ними не сотрудничаем.

Во всем мире в образование вкладываются сотни лет. Профит простой: сначала ты финансируешь, а потом твои ученые получают Нобелевские премии. Не дали мы денег на исследования по графену, и теперь они в Манчестерском университете.

Понятно, что в физику, в технические науки вкладываются в России бешеные бабки, но поймите правильно, физика — не наука XXI века. Сегодня — время медицины и социальных наук. По сравнению с затратами на вооружение и остальную мишуру там — копейки.

— В США в науку вкладывается частный сектор. В России перекос в этом плане: 70% донаций — от государства, 30% — от бизнеса. Наши компании готовы к этому?

Матвей: Потенциально — да. Мы попытались раскрутить эту тему и предложили одному банку привезти к ним экономиста. Но там сами не понимают, что им делать в условиях кризиса, и поможет ли им один специалист. Может, у них останется приятное ощущение от общения с умным человеком федерального или международного уровня, но спасет ли он учреждение, когда вся система работает асинхронно? Частный сектор задает простой шкурный вопрос: «А нам-то что?» Через три месяца или полгода — ничего. Это все равно, что спросить ученого, какой результат даст его исследование. Если бы она знал, это не было бы наукой. Наука — это эксперимент. Объяснять очевидное экономическому сектору не всегда хочется. Просто устаешь от этого.

— Как показала лекция с Асей Казанцевой, популяризация науки в России может хорошо продвигаться, если взять медийное лицо. На него придут люди и, возможно, инвесторы.

Матвей: А что инвесторы? Они предложат сделать вход 500 рублей. А мы не хотим. И 300 не хотим, и 200 тоже. Мы оставим плату символической — чтобы просто отфильтровать зевак и тех, кому холодно или жарко на улице.

— Лекторам вы платите?

Матвей: Платим, и не унизительные 250 рублей в час, как по ставке профессора. Молодые преподаватели вуза получают в лучшем случае десятку в месяц. Если их вписали в какой-то грант, — плюс 15000 рублей. Три года назад все вместе это была тысяча долларов, и это еще было норм.

— Как думаете, с чем люди выходят с ваших лекций?

Матвей: Есть тип людей, которые от многих знаний получают не многие печали, а большое удовольствие.

Настя: Оффлайн-лекторий — это преодоление себя. Ты отрываешься от компьютера, дивана, сковородки с котлетой, чтобы вступить в контакт с носителем живого академического знания. Ты можешь задать ему вопрос, понять его личную позицию внутри науки. Это достаточно неслабый челлендж для современного человека, который привык к быстрому потребительству. Мы в какой-то мере его шевелим, тыкаем палочкой, чтобы он не был таким легко шагающим по миру.