2284

«Ощущение, что тебя могут прирезать, присутствовало постоянно»: как самарцы строили бизнес в девяностые

Алексей Юртаев

Девяностые — время, которое как минимум половина россиян хочет стереть из памяти, как страшный сон — и все равно вспоминает, рассказывая истории, которые могли случиться только там и тогда, раскапывая подробности первого знакомства с «диким» Западом и первой возможности заработать. В 2015 году TJournal опубликовал подборку фотографий времен 1990-х, которые люди выкладывали в соцсетях в порыве ностальгии, а в этом году мемом стал отрывок из интервью Евгения Чичваркина — о сложностях бизнеса в эпоху перестройки. «Большая Деревня» поговорила с людьми, которые использовали открывшиеся возможности рыночной экономики по полной, и выяснила, как ювелирку на продажу вывозили машинами, а деньги после удачной торговли на рынке приносили мешками, чего стояли заработанные у.е. и почему никто не хотел работать по контракту.

Мария Воронина

Сейчас — Руководитель «Конфедерации деловых женщин»

В девяностых — директор городского Союза художников, владелица собственного художественного салона

Мы с моей подругой вместе закончили юрфак. В самом начале девяностых она пошла работать в банк юристом и однажды обмолвилась, что есть серьезный клиент, которому нужен юрист для работы с договорами. Им был Владимир Александрович Кузнецов — типичный бизнесмен того времени, с бригадой и «крышей». Незадолго до этого времени мы с мужем взяли в кредит 5000 рублей, чтобы построить дачу. Такие суммы никто не брал, все говорили, что мы сошли с ума: муж старшим преподавателем зарабатывал 160 рублей в месяц, я заведующей кабинетом — 110. Расплачиваться предстояло всю жизнь. И вот я вышла на работу к Кузнецову с заработком в 3000 рублей — и выплатила кредит за две зарплаты.

То, что раньше называли жульничеством
и воровством, теперь стало именоваться бизнесом

Долгое время между окладами сотрудников госучреждений и заработками частников был огромный разрыв. По вечерам в контору мешками свозили деньги. После советского воспитания видеть такое было странно: то, что раньше называли жульничеством и воровством, теперь стало именоваться бизнесом и коммерцией.

У Кузнецова был заместитель — Пашкевич, его отец был председателем Союза художников. Там текла крыша, платить за аренду было нечем — и художники обратились к фирме Кузнецова. В силу разных обстоятельств я попросила, чтобы разбираться с их проблемами направили меня, — и стала директором Союза художников. Никогда не сталкивалась с этой сферой, но в душе она была мне близка.

Раньше у художников все было по заказу: написать Ленина, политбюро или стройку, а тут все изменилось: «Пишите, что хотите». Они стали выставлять свои работы, но не знали даже, какую цену ставить. Я предложила назначать по три тысячи за картину, и так началась салонная работа. Зарплаты у них в то время были примерно по сто рублей.

Однажды Валентин Пурыгин нарисовал огромную картину от пола до потолка. На ней изображен кусочек деревни: ветвь рябины, ветхий дом и трава. Он не знал, сколько за нее просить. Тогда мы решили назначить цену исходя из физического размера, сравнив физические параметры этой работы с остальными. Получилось 40 000 рублей. Пурыгин боялся осуждения коллег, и мы с ним договорились, что при случае можем продать и за десять. В итоге картина понравилась одному голландцу. Стоимость его не смутила, причем он был уверен, что сумма написана в долларах. Когда узнал, что речь идет о рублях, от радости сколотил специальный контейнер для бережной транспортировки.

Тогда же пришли ребята из бригады Кузнецова — купить шефу картину на день рождения. Я посоветовала картину Петрова «Крыши». Была такая большая работа: разноцветные крыши, нарисованные с вида из какого-то чердака. Они начали хохотать — мол, я не понимаю слов, которые произношу. Потом предложила большую вазу, в которой в темноте светились цветы. Чтобы показать, как они светятся, выключила свет. Они как закричат: «Полундра! Нас захватывают!». Захожу в зал — а они там лицом в пол лежат.

Салон постепенно стал местом, где проводились благотворительные акции, детские праздники и концерты. Организовывали ярмарки для работ инвалидов и пенсионеров, чтобы они могли их продавать. Особенно красивыми были сделанные ими половики и платья — такие даже за границей не купишь. Общественной деятельностью я занималась все девяностые. Тогда же создала «Конфедерацию деловых женщин», где мы с единомышленниками стали писать гранты для женщин, которые оказались в трудной ситуации. Таких в то время было много.

Кузнецов однажды уехал в Москву — решать проблемы с должниками, а там завязалась перестрелка, и его задержали. Я ездила на суд и давала показания: рассказывала, как он помогал в общественной работе, — и это помогло. Он вышел, но подсел на наркотики, поэтому растерял хватку. Его деньги и бизнес раздраконили люди из ближайшего окружения. В итоге он дошел до того, что просил у меня взаймы тысячу рублей, а умер и вовсе в каком-то подвале.

Я же как-то быстро вошла в бизнес: в городе не было багетных мастерских и итальянского багета, а я стала доставлять его через Москву. Пошли деньги. Я купила себе первый автомобиль — «восьмерку» и однажды поехала с сыном на Урал, в Златоуст, где меня пригласили на выставку изделий ручной работы. В итоге мы забили полную машину ювелирных изделий, часов и кинжалов ручной работы. Все это я взяла под расписку, без денег. В Самаре все разошлось в момент. Я стала ездить — узнавать, как делается гжель или павловские платки. Мне везде давали продукцию на реализацию под честное слово. Я работала четко и честно, поэтому мне доверяли. Завязала контакты с заводами и стала богатеть. К 1994 году купила «Мерседес» за пятьдесят тысяч долларов. Это вызвало зависть у художников, и они организовали бунт, чтобы я ушла из салона. Что ж, я ушла, но открыла новый на Самарской площади и стала заниматься тем же.

Все миллиарды были нажиты в девяностых и все поделено было тогда

В 1995 году я баллотировалась на выборы в Государственную Думу. Вошла в первую тройку, но не прошла. Я четко понимала, что через политику будет процветать мой бизнес, — поэтому вращалась в кругах нужных людей, стала узнаваемой в городе и получала много бесплатной рекламы. Когда ты на виду, ты можешь рассказывать о своих делах, поэтому я работала на свою галерею и пиарила ее. Многие советовали мне не соваться в политику: говорили, что там придется переступать через близких и друзей. Сейчас бы я послушала и исключила ее из своей жизни полностью. Из-за нее я потеряла сына. Он погиб в 2009 году. Я все время была где-то, а чтобы отделаться от детей, как и многие другие, просто давала им деньги. Вот и я говорила: «Не отказывай себе, бери, сколько хочешь. У меня денег не было, а ты бери. Ты же нормальный человек». Но вокруг него оказались плохие люди, весь этот круг связался с наркотиками и все ребята погибли.

Пока Лиманский был у власти, у меня без конца хотели забрать салон, чтобы его продать, — хорошее местечко в центре города, на Самарской площади. Однажды я пришла в комитет по имуществу, чтобы напрямую узнать, кому и чего нужно. Там рассказала правду, которую, видимо, знать не хотели. Была зима и на следующий день меня около дома встретили трое людей с пистолетами. Ударили по голове. Ничего не взяли. Сказали, чтобы я помолчала. Это было предупреждением. Когда я очнулась, мои волосы в крови прилипли к асфальту, и я не могла их оторвать. Вызвонила всех знакомых журналистов, и рассказала, что нападение организовали из-за салона. От меня тогда отстали. Не знаю, что было бы, если бы я не подняла шорох.

Про разборки или перестрелки я родным никогда не рассказывала. В бизнесе есть правило: «Если чего-то боишься — не лезь туда». Тут надо хитрить и рисковать. Даже не думалось о страхе. Жизнь неслась, и тогда была истинная демократия в том смысле, что все было свободно — только имей мозги. Все миллиарды были нажиты в девяностых и все поделено было тогда.

Михаил Матвеев

Сейчас — депутат Самарской Губернской Думы

В девяностых — директор по рекламе

В девяностые годы у меня было три периода: с 1992-го по 1995-ый я работал директором по рекламе в фирме «ПСГ», затем создал одно из первых рекламных агентств в городе — оно просуществовало до 2001 года, а также был одним из учредителей «Самарского обозрения», созданного в 1995 году.

В 1990-е можно было заработать большие деньги из ниоткуда — зачастую просто потому, что доступ к информации был закрыт. Сейчас заходишь в интернет — и все услуги доступны, а тогда люди, которые имели информацию о производителе, могли предлагать его продукцию от своего имени с накруткой в два-три раза, зарабатывая миллионы.

Когда мы с друзьями создали рекламное агентство «Треугольник», одной из первых сделок было изготовление полиэтиленовых пакетов для «Автовазбанка» к какому-то годовому собранию учредителей. Пакетов требовалось порядка ста тысяч. Мы изготавливали их на одном из подмосковных заводов, накрутив две-три цены и только на этой сделке заработали на покупку грузового автомобиля «ГАЗ».

Это унизительное ощущение — понимать, что не можешь поставить на место наглецов из мира рэкета

Я помню где-то 1993 год, когда у фирмы возникли трудности. Во двор компании на улицу Братьев Коростелевых приехало примерно двадцать автомобилей, в которых сидели крепкие коротко стриженные ребята. С одной стороны — бригада Дохлого, с другой стороны — представители бригады Шишова, которая была крышей у фирмы «ПСГ». Началась разборка чуть ли не с автоматами Калашникова в руках. Самое удивительное, что в тот же вечер по телеканалам проходил сюжет о том, как милиция проводила рейд по изъятию незаконного оружия: задержали автомобилиста, у которого в машине нашли охотничье ружье. На это было смешно смотреть после того, как я собственными глазами видел людей с автоматами, которые выясняли отношения прямо на центральной улице, в ста метрах от Ленинского РОВД. К счастью, все закончилось без драк и стрельбы.

Было и несколько эпизодов, которые морально задели меня лично. Мы с друзьями часто ходили в кафе «Гаудеамус» у государственного университета. Однажды, когда мы сидели за столиком, рядом гуляла компания бандитов. Один из них, выпив лишнего, запустил пивной кружкой в толпу танцующих людей — и попал в голову парню из нашей компании. Хорошо помню, что никто не захотел разбираться, откуда эта кружка прилетела. Это унизительное ощущение — понимать, что не можешь поставить на место подобных наглецов из мира рэкета.

Я в это десятилетие вообще не выходил
на улицу без оружия

Другая история: в 1997 году мы с женой, которая тогда была на седьмом месяце беременности, пошли провожать ее подругу. Стояли на остановке улицы Осипенко — вдруг подъезжает автомобиль, из которого выскакивают ребята и начинают хватать молодых девушек и пытаться затащить их в машину. Это было настолько дико, что люди просто оторопели. Мужчины прятали глаза, не желая вмешиваться в происходящее, чтобы не стать жертвой разборок. У меня в кармане был газовый пистолет, и я уже двинулся к этим парням — но жена вцепилась в локоть, умоляя, чтобы я не лез. К счастью, все закончилось хорошо: машина уехала, девочки остались, хоть и были перепуганы.

Такие истории не позволяют мне смотреть на девяностые с ореолом романтизма. Это были дикие времена, когда людьми руководили самые низменные инстинкты. Многим тогда было трудно выживать и приходилось сражаться за собственную безопасность. Я в это десятилетие вообще не выходил на улицу без оружия — в кармане всегда был газовый пистолет, нож или средства самообороны, потому что ощущение, что тебя в любой момент могут прирезать, присутствовало постоянно.

Дмитрий Егоров
(имя изменено по просьбе героя)

Сейчас — инженер

В девяностых — видеопират

По постсоветским меркам я считаю себя успешным: любому человеку необходимы бытовые условия, жилье, финансы — все это мне удалось получить в девяностые. Я не крупный держатель акций и не владелец предприятий, но в целом пользу из этого времени извлек.

Дурные американские фильмы стали глазком, через который люди смотрели
на мир

В 1990-е вся страна превратилась в рынок — на каждом углу торговали или жарили шашлык. Мне продажа вещей казалась хлопотной, — то ли дело видеопиратство, которое было способно принести двойной доход от вложенных средств. Дурные американские фильмы стали глазком, через который люди смотрели на мир, поэтому их стали покупать, как сумасшедшие. Первые кассеты с записью стоили по 100 рублей, чистые — 70. А у меня зарплата в 1989 была 140! Продаешь пять записанных кассет — зарабатываешь вторую зарплату, а за месяц получается в разы больше.

Мне тогда было лет под тридцать — самый расцвет для бизнеса. Чтобы записывать кассеты, нужно много видеоаппаратуры, но я понимал, что деньги, вложенные в это дело, точно окупятся. В итоге у меня дома выстроилась батарея из видеомагнитофонов одного производства. Мне помогали жена с сыном — трехлетний ребенок так лихо записывал кассеты!

Домой с рынка я привозил по коробке денег, даже не считал, сколько их там было

Для успеха был нужен репертуар: комедии, мультики, музыкалочка, ужасы, драки с Джеки Чаном. Также требовалось качество — хорошая копия без дерганья. И особая забота была — сделать наклейки на кассеты. Я тогда вынужден был купить компьютер, чтобы их печатать.

Сначала я ездил торговать на «Энергетик» — это был самый крупный вещевой рынок в области, еще до появления рынков повсюду. Он находился на железнодорожной станции с таким же названием, по пути в сторону Кинеля. Потом распространял кассеты по магазинам.

Несколько лет мы жили как на конвейере, работая по 24 часа в сутки. Помню, как отключал видики во время Нового года, когда нужно было к столу отойти. Золотые времена пришлись на 1995-1997 годы. Я смог купить машину, обставить квартиру и гараж. Закончилось все к 2003-му: многие стали этим заниматься, рынок перенасытился, доходы упали. Тогда я решил, что овчинка выделки не стоит, и свернул бизнес. Официально работать я и не бросал, потому что стабильный заработок и пенсия никогда не помешают.

Я все девяностые простоял на рынке и у меня было правило: мороз меньше 25 градусов — не мороз

Девяностые без криминала представить трудно, но я для серьезных пацанов не представлял интереса. Они просто не понимали тех объемов, которые я прокачивал. Домой с рынка я привозил по коробке денег, даже не считал, сколько их там было. Меня не трясли: били тех, кто поддавался, а человеку, который давно стал своим на рынке, пугаться в той ситуации было нечего.

Люди по-разному пережили ту эпоху: кто-то сумел сделать приличный капитал и сейчас уважаемый человек, кто-то вообще не влился в новую реальность — и выпал из нее. Я же морально был готов к новой жизни — даже когда-то пытался поступить в Ленинградский институт советской торговли. То есть, была какая-то жилка и тяга. Но я ни в коем случае не хотел бы вернуть те времена, поскольку знаю, какой путь надо было пройти. Я все девяностые простоял на рынке и у меня было правило: мороз меньше 25 градусов — не мороз, а жара или дождь вообще не считаются. Приятно, конечно, когда ты что-то добился, а не получил в наследство от родителей, но посмотрите фильмы тех лет — кругом рыночная атмосфера и грустные люди.

Юрий Мамаев

Сейчас — директор ООО «Информационные решения»

В девяностые — продавец на рынке, учредитель рекламного агентства

В то время люди из моего круга общения считали каждую копейку — для меня эта экономия осталась главным символом девяностых. Мы в свои 18-19 лет шли работать, потому что видели, как бьются наши родители за то, чтобы вырастить нас. Мы хотели быть самостоятельнее и не тянуть деньги на карманные расходы, они же, в свою очередь, нормально относились к нашим попыткам.

Мы не участвовали в студенческих гулянках — мы пахали. С 1990 по 1994 год торговали на рынках — у ЦУМа, на Ленинградской, на Кировском, — везде. Я бы не называл это бизнесом — мы просто брали товар на реализацию. На каждом рынке можно было найти хозяина, который без денег давал вещи на продажу. Одежду производили цеховики: где-то — бывшие ателье, где-то — просто люди, отшивавшие брюки и юбки.

Бюрократическая машина научила
меня стойкости: видя каменную стену,
не отворачиваться, а прошибать ее лбом

Время было люто тяжелое и люди на рынке стояли разные — учителя, врачи, инженеры. Случалось много конфликтных ситуаций. Бывало, на точки вставали бандиты, крышевавшие рынок. Они сильно задирали цены, а мы торговали по тем, которые хозяин называл. Тогда нам и ножами махали: «Почему цену сбиваете, уходите с рынка!»

Параллельно мы учились на киноведов, где одна из главных дисциплин реклама, и загорелись желанием открыть свое рекламное агентство. В 1992 году зарегистрировали товарищество «Зарубежный бизнес» — нам хотелось громкого названия. Но прошло около года — и мы поняли, что создали фирму зря: с конторой никто не хотел заключать контракт. В ходу была наличка, налоги никто не платил. Если нас и приглашали на работу, то как частных лиц, не подписывая договоров.

В девяностые еще не было компьютеризации, поэтому возникала куча бюрократических трудностей. На то, чтобы зарегистрировать фирму и сдать даже нулевой баланс, уходило море времени. Нужно было днями проходить очереди. Бюрократическая машина научила меня стойкости: видя каменную стену, не отворачиваться, а прошибать ее лбом.

Я знаю очень многих, которые вспоминают девяностые с романтическим налетом. 
Но эта романтизация — блатная

Один из наших заказчиков был владельцем первого в Самаре варьете «Лидо». Оно располагалось на улице Куйбышева в каком-то из закрывшихся кинотеатров. Он хотел, чтобы мы видели его шоу и проникались этой атмосферой. Представление шло до пяти утра, а потом мы шагали домой пешком по рельсам, спали и шли на лекции. В варьете собирались бандиты при стволах, там происходили драки, махали пистолетами. Мы работали там как рекламный отдел, потому видели все своими глазами.

В работе, кстати, мы с бандитами так и не встретились. Никто на нас не наезжал и ничего не требовал. Может быть, потому что заработки были копеечные.

Я знаю очень многих, которые вспоминают девяностые с романтическим налетом. Но эта романтизация — блатная. О ней так говорят те, кто был ближе к событиям. У меня осталось воспоминание только о грязных рынках, засыпанных коробками и мусором.