7222

Архитектор Дмитрий Орлов: «Мне советовали рвать волосы и на коленях просить прощения за мою работу»

Виталий Копалиани, Полина Накрайникова

Такого хайпа вокруг стены не знал даже Павел Дуров: со сменой губернатора Самара вновь заговорила о самой больной точке города — площади Славы с ее плиткой, смотровой площадкой и перекопанным склоном. С критикой монумента выступил и Дмитрий Орлов — автор реновации площади, после чего СМИ запестрели заголовками вроде «Орлов разнес собственный проект».

До работы над площадью нынешний главный архитектор «Волгатрансстроя» возвел всю первую очередь Южного города, а сейчас практически с нуля перестраивает Дворец спорта, но в самарском интернете Орлов, кажется, остался автором одного проекта. «Большая Деревня» поговорила с Дмитрием о многострадальной стене, слезах экс-губернатора, осуждении и проблемах самарской городской среды.

Дмитрий Орлов. Источник фото

Полина: Как вообще вышло, что вы занялись реконструкцией площади Славы?

Дмитрий: В 2013 году Николай Меркушкин решил, что площадь Славы выглядела не так, как должна выглядеть центральная площадь столицы губернии: тут Белый дом, все символы, а рядом какая-то разруха.

В то время на площади было любимое всеми бетонное покрытие, которое в целом выглядело нормально. Но на месте, где устанавливали сцену, образовалась яма, которую было видно из окна губернатора — и она страшно раздражала Николая Ивановича. Он рассказывал, как на его глазах здесь подломила каблук и упала женщина, как вечером какая-то компания распивала пиво у Вечного огня. Говорят, что последнее так потрясло Меркушкина, что он даже заплакал. К семидесятилетию Победы он решил во что бы то ни стало исправить ситуацию — и Союз архитекторов объявил конкурс на разработку концепции обновленной площади Славы.

Я, как и все, пришел послушать задание, и оно мне сразу не понравилось: в конкурсе черным по белому было написано: «примите покрытие, препятствующее катанию» и «придайте торжественность и строгий государственный лад этому пространству». Я отказался от участия, конкурс прошел, выявились победители, которые получили за свои проекты какие-то деньги.

Виталий: Были именно такие формулировки?

Дмитрий: Да. Реализацией проекта командовали люди с военной дисциплиной. Они строго отнеслись к своим обязанностям, получили на руки девять лучших работ, но не знали, как их оценить. В итоге все было так: если в пяти работах из девяти был амфитеатр, то и в итоговом ТЗ был нужен амфитеатр, и так по каждому пункту. Кто-то сформулировал, что должна быть аллея Славы на склоне, но сейчас уже невозможно вспомнить, кто, — все отпираются.

На склоне хотели построить маленькую черную стену и воссоздать портреты знаменитых людей города на черном граните — настоящий филиал Рубежки

Виталий: Если вы сразу отказались, то как попали в проект?

Дмитрий: Я до последнего бойкотировал конкурс, но этого никто не заметил, так как его бойкотировал еще миллион человек. В то время у меня были другие заботы: я открыл частное бюро и мне нужна была хоть какая-то работа. Одна компания предложила мне спроектировать дома для города-героя Саранска — к Чемпионату мира они захотели построить 25-этажки, а у них никто не умел строить выше 14 этажей. Я съездил, пообщался с мэром, все прошло очень позитивно. И вдруг та же контора, которая предложила мне заказ, выиграла конкурс на реконструкцию площади Славы. Команда у них была маленькая — один главный инженер проекта и сметчик, и ни одного исполнителя. Тогда мне сказали: «Если хочешь строить дома, сделай нам сперва один ландшафтик бесплатно». Я согласился, приехал на встречу у Белого дома и узнал, что этим ландшафтиком была площадь Славы. Понимаете, я обогнал всех, кто хотел заниматься ее реконструкцией, по одной причине — потому что согласился сделать все бесплатно, не понимая, что меня ждет.

Мне показали техзадание, и я пришел в ужас: они хотели установить на склоне маленькую черную стену и воссоздать портреты знаменитых людей города на черном граните — настоящий филиал Рубежки. Я кивнул, что попробую что-то нарисовать, а сам наплевал на планы и начал создавать что-то совершенно другое.

Фото: Гор Мелконян для издания «Засекин». Источник фото

Полина: Вы с самого начала знали, что беретесь за очень спорный проект, но все-таки согласились им заняться.

Дмитрий: Я хотел сделать его бесспорным. Подготовил новый проект всего за один день, все было нормально: мемориальная часть, сквозь которую видно Волгу, прямой амфитеатр внизу. Я принес чертежи и услышал: «Вау, здорово! А теперь сделай то, что сказано в техзадании, — и не меньше, чем в трех вариантах». Я разозлился, но начал делать. Каждый день создавал что-то новое, и под конец недели уже слабо представлял, что происходит. Один из вариантов больше всего напоминал ТЗ — он был дорогим и ужасным, и я думал, что ни один человек в здравом уме его не выберет, когда есть другие, дешевле и симпатичнее. Как вы понимаете, выбрали именно его.

Я сделал его со зла, клянусь! В итоге мы не договорились, я, конечно, доработал проект, но затем расторг договор и ушел, в том числе отказавшись и от строительства домов в Саранске. А потом узнал, что по моим планам началась реконструкция площади.

Полина: То есть, вашей идеей воспользовались без вашего ведома?

За два года работы над стеной я получил 128 тысяч рублей

Дмитрий: Да. Я пытался протестовать: написал гневное письмо в Белый дом, несколько постов на фейсбуке и в ЖЖ. Но что тут говорить, если работа велась по моим чертежам?

Я мог бы просто уйти в сторону, но не стал — это было бы некрасиво, и если честно, я надеялся взяться за проект снова, все исправить и доделать площадь до конца. И в один прекрасный день мне позвонили и предложили закончить начатое. Я взялся, — и сегодня мне не стыдно за мою работу.

Тем временем, все поняли, кто автор проекта, и начали долбить меня со страшной силой. Наружу все вытащил Михаил Матвеев — он устроил большой скандал, запустил петицию против реконструкции. А затем провел в Думе собрание, на которое пригласил 18 архитекторов и еще человек 100 просто неравнодушных граждан. Толпа меня чуть не сожрала — мне советовали рвать волосы и на коленях просить прощения за мою работу.

Полина: Насколько сильно вас задела критика Стены?

Дмитрий: Какое-то время я считал, что я один против всего мира, но со временем все стихло. Мне кажется, большинство архитекторов тогда злились, что реконструкцией площади занимаюсь я, а не они — всем хотелось иметь в портфолио такой объект.

Виталий: Это вопрос денег или имиджа?

Дмитрий: На таких проектах не платят. За первый этап, два года работы, я получил 128 тысяч рублей.

Проект реновации площади Славы в исполнении Дмитрия Храмова

Виталий: Почему проект получился именно таким, каким мы знаем его сейчас?

Дмитрий: Были разные взгляды на площадь: Дмитрий Храмов, например, предложил очень европейский проект с лифтом на склоне. Но вспомните, какое это было время — 2014 год, когда Крым стал нашим, а патриотизм просто зашкаливал. Власть боялась любых возмущений и должна была дубинкой лупить пропаганду.

О проектах Меркушкин периодически высказывался: «Что-то скучновато, надо сделать поярче», — и люди делали поярче, потому что боялись перечить

Или другой взгляд, согласно которому монумент Славы — модернистский памятник, символ свободы и полета, который теперь загородила стена. Но ведь никакой свободы давно нет и впомине — сегодня монумент соседствует с массивными объектами вроде Белого дома и храма. Я сделал уравновешенную композицию, где работают все элементы, пытаясь создать нейтральное настроение ансамбля, тогда как все вокруг требовали Имперского марша и патриотического угара.

Для меня самого это пространство значит очень многое. Я родился и жил в этом городе, и одно из моих самых первых воспоминаний — то, как мы с родителями гуляли по площади. Я хотел стилизовать памятник под СССР, и представлял, каким мог бы быть этот склон во времена не Самары, а Куйбышева — такое советское фэнтези: амфитеатр, деревянные диванчики с травой, сухие фонтаны, которые, словно облака, парили бы вверху. Вместо сцены я планировал детскую площадку, чтобы мы смотрели на своих детей, сидя на скамейках. Это был бы большой парк развлечений.

Виталий: Я все же хочу уточнить по концепту. Я слышал, что очень многие вещи в техзадании были предложены лично губернатором — это правда?

Дмитрий: Это правда по многим объектам, но не по этому — здесь гораздо больше решали его подчиненные.

От них порою зависело не меньше, чем от губернатора, — точнее, от их страха. Так, например, Меркушкин любит яркие цвета — даже стены своего кабинета он выкрасил в ярко-вишневый. Губернатор считал, что красный полезен для здоровья, а серый может привести к самоубийству, так и говорил. О проектах он периодически высказывался: «Что-то скучновато, надо сделать поярче», — и люди делали поярче, потому что боялись перечить. Я слышал, что подчиненные даже не допускали до Меркушкина недостаточно цветастые решения, зная, что они ему не понравятся. А нужно было всего-то сказать, что, к примеру, красный здесь не пойдет, высказать свое мнение, — тогда, возможно, сегодня все было бы по-другому.

Я в общении с Николаем Ивановичем был прямолинеен, и думаю, он так хорошо ко мне относился именно потому что мы с ним спорили, — не думаю, что его радовал окружающий подхалимаж.

Полина: Почему же тогда вы высказали критику Стены Славы только спустя три года?

Дмитрий: О, я уже слышал, что «Орлов хочет переобуться в воздухе». Я критиковал — и критиковал всегда — не Стену, а ее наполнение: все эти слова «Гордость, честь и слава», написанные в департаменте информационного обеспечения. Я Христом Богом просил убрать все эти дурацкие плакаты, но пока их не снял даже Азаров. И тогда я решил написать в фейсбуке пост о том, что я обо всем этом думаю, — а утром проснулся и понял, что его обсуждает весь город.

Полина: Сперва вы говорили, что вам не стыдно за свою работу, потом, что ее есть, за что критиковать.

Дмитрий: Я еще раз повторюсь, что критиковал не свою работу. Но если говорить обо мне, то я действительно никогда не доволен собой в полной мере, это нормально. Один из немногих проектов, которые мне сегодня по-настоящему нравятся, это Дворец Спорта: я работал над ним три года и смог убедить Николая Ивановича принять все мои решения (например, отказаться от ярких цветов в пользу нейтральных). Кажется, что здесь мой авторский почерк будет реализован полностью.

Проект жилого дома Алвару Сиза. Источник фото

Полина: Что отличает ваш почерк от других архитекторов?

Дмитрий: Мне нравится чистая форма, у которой есть своя музыка. Из мировых архитекторов я чувствую себя роднёй Алвару Сиза и Кампо Баеза, но в Самаре такие штуки никому не нужны. И Дворец спорта станет единичным случаем в моей практике, когда городу получится показать что-то спокойное и гармоничное.

Виталий: Расскажите, как проходила работа над этим проектом.

Дмитрий: У меня было абсолютно четкое ТЗ, но оно менялось пять раз. Изначально здание хотели не сносить, а просто реконструировать, но обследование выявило проблемы, которые не оставили нам выбора. На проект хотели потратить 1,2 миллиарда, а оказалось, что он стоит 2,5. Тогда его доверили мне: пришлось заново придумывать планировку, и сейчас здание стоит 2,6 миллиарда, но теперь в эту стоимость входят сразу три поля вместо одного, а еще большой зрительный зал.  

Я полностью доволен тем, каким будет Дворец спорта. Наверное, единственным наследием Николая Ивановича там будет керлинг — губернатор переживал, что в здание вложено много средств, и оттого старался заполнить его по максимуму.

Виталий: У старого Дворца спорта была ценность с исторической и архитектурной точек зрения?

В случае пожара во Дворце обязательно были бы массовые жертвы

Дмитрий: С исторической, конечно: здесь пел Высоцкий, приезжало много звезд. Но здание было по-настоящему аварийным. Даже Земфира отметила: «Есть ощущение, что рухнет потолок».

Потолок и правда был страшным: он намертво крепился на металлические панели, и чтобы подвесить оборудование, перед каждым концертом эти панели приходилось выламывать. Обратно же их уже не вставляли. Кроме того, некоторые отваливались сами по себе, отчего потолок выглядел, как после атомной войны, а те фермы, которые находились прямо над сценой, и вовсе потеряли несущую способность.

Также у здания был звукоизолирующий слой, который со временем из подобия поролона превратился в рыжий песок и стал сыпаться на головы зрителей. Отдельный разговор — отсутствие системы пожаротушения и дымоудаления, узкие проходы между сидениями и деревянные конструкции в кровле. То есть, в случае пожара во Дворце обязательно были бы массовые жертвы.

И еще один нюанс — крыша была из асбеста. Сейчас этот материал уже не используют при строительстве, потому что он может спровоцировать онкологию, а в шестьдесят пятом году, когда все это строилось, о таких свойствах асбеста никто не знал.

Полина: То есть, у сотрудников Дворца спорта, проработавших в здании всю жизнь, сегодня может быть онкология?

Дмитрий: Да. В Европе подобные сооружения вообще разбирают в скафандрах.

Один из вариантов решения Дворца спорта авторства Дмитрия Орлова

Полина: СМИ вы известны как автор стены Славы и Дворца спорта, и если посмотреть сайт АСИ, кажется, что до стены вы занимались только интерьерами спа-центров и ресторана «Фаррини». Есть ли в вашем прошлом серьезные проекты, которые по масштабам можно сравнить с нынешними?

Дмитрий: Вполне нормально, что любой выпускник архитектурного вуза сначала занимается интерьерными проектами, — гораздо сложнее потом вырваться из них в большую архитектуру. Лично я десять лет проработал на вторых ролях, зато сегодня в числе моих авторских работ — торговый центр в Новокуйбышевске, многоэтажный жилой дом на Девятой просеке, штук тридцать коттеджей. Потом меня пригласили на работу замдиректора «Индустройпроекта», и там я взялся за строительство «Южного города». Девять кварталов, больше сотни домов — я построил всю первую очередь.

Сейчас я работаю в «Волгатрансстрой», я главный архитектор этого института. В числе наших работ — Дворец спорта, речной вокзал, квартал «Новая Самара» — неплохой набор для архитектора.

«Южный город» сегодня

Полина: Остались ли вы довольны «Южным городом»?

Дмитрий: Мне нравился этот проект, но его испортила покраска: из-за нее потерялась вся пластическая идея фасадов. Я хотел, чтобы у жителя «Южного города» возникало ощущение Питера: дома должны были окрасить в нейтральные цвета, которые бы лишь слегка различались оттенками. Из-за этого здания казались бы более высокими, и конечно, не было бы пестроты, которую сегодня там натворили. Я узнал о цветовом решении, когда ушел из проекта — меня охватила страшная злость, но ничего уже нельзя было изменить.

Фасады типовых секций первой очереди «Южного города» в исполнении Дмитрия Орлова

Виталий: Насколько я понял, вы проповедуете легкие формы, игру фасадов, нейтральные цвета в городе. Это все классно, но почему у нас в Самаре никто такого не строит — нет запроса?

Дмитрий: В Самаре есть особая специфика. Я это понял, когда выполнял заказ одного миллионера: он очень торопился и просил как можно скорее сделать ему интерьер. Я говорю — хорошо, показывай квартиру. А оказалось, что у него нет квартиры — он хотел классный интерьер и планировал просто отстроить дом вокруг него. Ему было плевать, как бы это выглядело — он целый день работает, приезжает только ночью, какое ему дело до внешнего вида фасада? В Самаре люди не чувствительны к эстетике: если человек родился и вырос в панельках, откуда ему знать, что такое городская среда и почему она важна?

Самарская архитектурная школа — это школа о том, чего нет в жизни

Виталий: Неужели даже заказчики коттеджей не думают об их внешнем виде?

Дмитрий: Ну, некоторые думают. Например, я строил дом для руководителя «Трансгруза» — имитацию старой застройки, которая хорошо бы вписалась в центр города.

Виталий: Ну почему для себя застройщики возводят аккуратные небольшие дома, а в городе — все эти многоэтажки?

Дмитрий: Потому что там они деньги зарабатывают, а тут живут. Хотя Эдуард Волков, хозяин Трансгруза, думает и о городе. Ему просто нравятся высотные дома, он гордится ими — даже на столе поставил макет своей высотки.

Виталий: Что нужно улучшить в Самаре прямо сейчас?

Дмитрий: Перестрелять местных архитекторов и завести новых. У нас реальная проблема с образованием: специалистам не хватает знаний в области экономики, бизнес-планирования, переговоров. Наша архитектурная школа умеет делать великолепные концепции и совершенно беспомощна, когда речь заходит об их воплощении. Это школа о том, чего нет в жизни.

Полина: Так чего же не хватает самарской архитектуре?

Дмитрий: Мозгов, мозгов не хватает.