5190

Я молодой врач: четыре истории

Текст: Анна Хмелёвская Фото: Олеся Ши

«Большая Деревня» поговорила с молодыми медиками о том, какие преграды им удалось преодолеть на пути к профессии и через что приходится проходить каждый день, чтобы в конце концов услышать заветное «Спасибо, доктор!» Почему присутствовать на операциях — это круто, и как пережить первое вскрытие? Как лечить детей и относиться к ним объективно? Каким образом врачебная магия становится реальностью, а ученические страхи — повседневностью?

Алена Фатеева, 24 года

Офтальмолог

Места работы: детская поликлиника, отделение экстренной медицинской помощи в больнице Ерошевского

В школе я очень увлекалась естественными науками, ездила на олимпиады по биологии и хотела стать экологом. Решение пойти в медицинский пришло спонтанно: только что поступившая знакомая рассказывала, как там весело, и в моей голове просто что-то щелкнуло. Я подумала, что люблю людей, люблю им помогать, — а если у меня не сложится с практической деятельностью, всегда могу уйти в науку.

Я прошла на педиатрию со второй волны — и мне позвонили из приемной комиссии в три часа ночи, чтобы об этом сообщить. Мы сперва не поверили и даже пробивали номер телефона, чтобы убедиться, что это не шутка: я тогда гуляла с друзьями и сразу полетела домой, а папа побежал искать шампанское.

Отличники здесь бывают двух видов: те, кто очень много времени тратит на учебу, и чьи-то дети

Сейчас, когда я вспоминаю обучение с позиции взрослого человека, оно не кажется мне таким уж сложным, но если бы меня спросили про учебу курсе на четвертом, у меня бы задергался глаз. Было тяжело. Пары проходили в разных корпусах — на первых курсах мы могли ездить в четыре места за день, и когда между парами весь поток пытается влезть в несчастный 24-й автобус, это добавляет экстрима. В меде очень сложное отношение к прогулам: один пропущенный день может обернуться приключениями на месяц.

Отличники здесь бывают двух видов: те, кто очень много времени тратит на учебу, и чьи-то дети — существуют медицинские династии, и громкая фамилия родителей всегда помогает. Я никогда не стремилась быть отличницей для галочки — для меня важнее было просто хорошо разбираться в материале.

Мое первое вскрытие пришлось на шестой курс, когда мы проходили судебную медицину. Здесь нет ничего эстетичного — распиливание черепа, брюшины. И ужасный запах, хуже нет ничего на свете. Я думала, буду сидеть в уголочке и что-то писать. Но когда преподаватель спросила «Кто будет окулистом?», показали на меня. И меня отправили выворачивать покойному веки. После этого я поняла — ну, я его все равно уже потрогала, а там печень достают… И как-то втянулась в процесс. Когда приходишь поглазеть, все кажется ужасным, но когда приходишь работать, остаются совершенно другие ощущения — то, что мы учили год на анатомии, можно было выучить за час на одном вскрытии.

Очень круто было присутствовать на операциях: я радовалась, что мы в масках, потому что моя челюсть была где-то на полу

За время учебы сложнее всего было сталкиваться со смертью. После второго курса я проходила практику в гемато-онкологическом отделении больницы. Там лежат дети с заболеваниями крови. Они веселятся, бегают — дети есть дети, и трудно представить, сколько всего им приходится вынести. Я помню, когда при мне умер первый мальчик и я несла его историю болезни в патанатомию, — это было душераздирающе.

Больше всего меня удивило, что маленькие пациенты очень спокойные. Я была помощником медсестры и училась делать инъекции — никто не пикнул: они, привыкшие к боли, относятся к ней, как к части своей жизни.

Изначально меня все это увлекло: безумно круто, что сейчас есть большие возможности, чтобы спасать детей. Но когда я поняла, что можно приложить все усилия, а они все равно не помогут, — отказалась от этой идеи. Я бы выгорела через полгода на такой работе. Так я выбрала свою специальность — в офтальмологии никто не умирает.

Сейчас каждый, кто закончил медицинский на педиатра, получает сертификат врача и имеет право работать. У нас такого не было: закончив 6 лет обучения, мы получали право только на то, чтобы поступать дальше — в интернатуру или ординатуру.

Я стала интерном в клинической офтальмологической больнице имени Ерошевского. Очень круто было присутствовать на операциях: я радовалась, что мы в масках, потому что моя челюсть была где-то на полу. Микрохирургические операции на глазах — это волшебство, настоящая ювелирная работа.

На данный момент я работаю в детской поликлинике офтальмологом, и беру дежурства в больнице Ерошевского в отделении экстренной помощи. Там у меня четверть ставки — это два-три дежурства в месяц. Я пошла туда, чтобы не терять навыки: там есть маленькая толика хирургии, иногда удается поучаствовать в операциях — в основном, в случаях глазных ран, которые надо подлатать.

Сложно брать себя в руки, когда не понимаешь, что с пациентом, или осознаешь, что глаз уже не спасти. Ты пытаешься объяснить человеку, что глаз перестанет видеть или что его надо убирать. У человека случается истерика. Очень тяжело. Была одна дама, которая так и не согласилась на операцию, хотя мы убеждали ее, что это необходимо. Она уехала, и больше я ее не видела.

Когда я устраивалась на работу в поликлинику, на оценки в дипломе даже не смотрели — только на сертификат врача. Само учреждение в норме, но оказалось, что в моем кабинете нет почти ничего: лампа, офтальмоскоп, таблица с буквами — все. Я составила список с сайта Минздрава с тем, что должно быть в кабинете детского врача офтальмолога, и показала начальству с просьбой предоставить мне хоть что-то из него. Надеюсь, в этом году будет какая-то реакция, но не особо рассчитываю, что мне перепадет что-то стоящее.

В поликлинике скудно с оборудованием, но неплохо с зарплатой, особенно для молодого специалиста узкого профиля — мне платят 30 000 рублей.

Одна из самых серьезных проблем сегодня для меня — подбор очков. Я больше года работала в оптике и знаю, как это должно происходить, но в поликлинике нет хорошего оборудования. При этом, когда речь идет о ребенке, подбор должен быть идеальным, так что я советую оптики, даю направления — но некоторые думают, что у нас с этими организациями договор, и не верят моим советам.

Как только я надеваю халат, то начинаю вести себя и говорить по-другому. Приезжаю на работу и жду своих пациентов. Я к ним готова, и я по-прежнему люблю людей.

Сергей Степанов (по просьбе героя имя изменено)

Хирург

Я вырос в селе, моя мама — врач педиатр. Она с детства брала меня на дежурства, и уже тогда у меня появилась любовь к медицине. Дом был рядом с больницей, и я буквально рос под звуки сирен скорой. Вся жизнь прошла на территории больницы, поэтому вопроса, куда пойти учиться, не возникало. Знакомые врачи отговаривали меня от поступления в медицинский, аргументируя тем, что больших денег я не заработаю, а с моими мозгами надо работать инженером. Но я никого не послушал: думал, что стану суперхирургом, получу Нобелевскую премию, — тогда все казалось очень легким.

Школу я закончил с серебряной медалью. Все были уверены, что ЕГЭ сдам хорошо, но до бюджета мне не хватило шести баллов. Я сказал родителям, что буду поступать на следующий год. Они предложили заплатить за обучение. Я нашел студентов меда в соцсетях и узнал, что с платного можно перевестись на бюджет, если закроешь две сессии на отлично, и пообещал родителям, что сделаю это. Попав в группу, я понял, что почти все платники — такие же, как я: закончили школу с медалями, но не фартануло с экзаменами.

Даже если у тебя все на отлично, ты все равно третий в очереди на перевод: впереди инвалиды и активисты, близкие к деканату

По сравнению со многими, учиться мне было легко — и это учитывая, что на первом курсе у меня даже компьютера не было — я занимался только по книжкам. Первый курс я закрыл на отлично, вся семья была в восторге, но когда я подал заявление о переводе на бюджет, мне ответили, что мест нет. За три курса у меня была всего одна четверка, но меня так и не перевели. Даже преподаватели спрашивали, что я делаю на платном с такой успеваемостью. Но даже если у тебя все на отлично, ты все равно третий в очереди на перевод: впереди инвалиды и активисты, близкие к деканату.

К середине четвертого курса приняли закон, что если студент сдал три сессии на 4 и 5, его просто обязаны перевести на бюджет, — и меня перевели. Радости не было предела. Мне тут же привалила повышенная стипендия — за учебу и за то, что я староста этажа в общежитии. К тому же я подрабатывал медбратом, так что баблишко поперло: я решил отбить у универа все, что я в него вложил. После, когда посчитал, оказалось, что я даже в плюс вышел.

Во время учебы у меня было отторжение в плане запахов: они бывают настолько отвратительны! Мы однажды ходили на вскрытие, и там была женщина, которая пролежала в воде около двух недель. Две девочки упали тогда в обморок, всем было тяжело. Но в таких ситуациях надо держаться, потому что если тебя стошнит, а девчонок нет — забирай документы и уходи.

Некоторые девочки приходят в медицину, чтобы получить диплом и работать в косметологии, — у них есть родители, которые могут открыть салон. Многие из них даже не собираются получать знания, которые могли бы пригодиться в косметологии, — им нужен только диплом. При этом, если у человека много денег, всегда найдется способ обойти систему: перед каждым учебным годом было ощущение, что кого-то из одногруппников не будет, — но, зараза, все приходили.

Однажды, когда я еще работал медбратом, у пациента в палате случилась остановка сердца. Напарник побежал звонить врачу, а я начал сердце качать и делать искусственное дыхание. Нас всегда учили, что в первую очередь — собственная безопасность: вдыхать, например, надо через марлю — вдруг у него туберкулез. Но в тот момент я вообще не думал об этом — только потом пошел смотреть историю болезни и выяснять, мог ли я чем-нибудь заразиться. Пришел врач, и мы вместе завели сердце. В итоге восстановился, выжил мужик.

Во время ординатуры нет сомнений в компетенции взрослых врачей. Но тем, которые помоложе, как будто дана команда в течение первого месяца на тебя психологически давить: ты подходишь за помощью, а в ответ получаешь вопросы из разряда «Почему ты этого не умеешь?» Я чего-то не знаю, потому что я никогда этого не делал. Например, завязывание узлов — это ж не шнурки завязать: нитки тонкие, скользкие, в крови. Три учебных занятия, когда мы на манекенах учились шить, вообще не в счет — нитки другие, руки сухие, все легко и просто.

Сейчас я работаю в отделении хирургии. Мои основные пациенты — люди, у которых был инфаркт или инсульт, и люди, у которых они могут произойти. Бывает, я захожу в операционную в девять утра, а выхожу в четыре. До конца рабочего дня — час, чтобы выпить кофе, опросить новых пациентов, напечатать истории болезни.

Средняя зарплата молодых хирургов —
25-30 тысяч в месяц, не больше

Операции очень сложные: сосуды тоненькие, рядом мозг, сердце. В операционной находятся четыре человека — основной оперирующий хирург, первый ассистент, второй ассистент и операционная медсестра. Около десяти лет ты только ассистируешь. Оперирующим хирургом ставятся только очень опытные врачи, которым далеко за 40.

Иногда сложно взаимодействовать с пациентами. Недавно, например, к нам попал мусульманин. Для операции необходимо переливание крови, а он отказывается со словами: «Не хочу, чтоб мне переливали кровь неверных». Говорит: «Ищите правильную кровь», — а мы не можем ему сказать: вот этот человек молился, а этот — нет. В итоге он оказался настолько верующим, что подписал отказ от операции и ушел из больницы.

Главный минус моей специальности — большая смертность

Все говорят, что у врачей сейчас зарплаты стали больше. Конечно, если суммировать доход санитарки и главврача и разделить пополам, наверное, сумма выйдет неплохая. Но средняя зарплата молодых хирургов — 25-30 тысяч в месяц, не больше.

Главный минус моей специальности — большая смертность. Но ведь я с этой целью и пришел — чтобы люди меньше умирали.

Иногда просыпаешься и на работу вообще не хочется идти, но это ровно до момента выписки какого-то тяжелого пациента. Вы со средним и младшим персоналом человека выхаживаете — а потом он начинает сам дышать. Или кто-то лежал, ты его крутил, чтобы пролежней не было, — и вдруг он своими ногами выходит из отделения. Говорят спасибо, обнимают тебя. Это то самое, ради чего стоит каждое утро вставать и идти на работу.

Евгения Чибикова

Детский психиатр

Место работы: детское отделение Самарской психиатрической больницы

Причина моего поступления в медицинский, как мне кажется, довольно банальна — стремление к самопожертвованию. Это самый простой и достижимый смысл жизни, когда все время есть ощущение, что ты не зря прожил день, проработал год. Поступив в вуз, я сразу ориентировалась на психиатрию и все шесть лет ей грезила. Просто в какой-то момент я поняла, что в состоянии работать с этими людьми, в состоянии понять, что с ними происходит.

Мы присутствовали на приеме пациентов и видели, что не все способны принять болезнь, и направляют сопротивление на врача. Не все родители готовы осознать, что их ребенок болен. Иногда оказывается, что болезнь неизлечима, несмотря на то, что мы приложили максимум усилий, — это тоже сложно понять.

Еще до того, как у меня начался цикл психиатрии на пятом курсе, я ездила на международную практику в Марокко, где психиатрическая помощь менее доступна, чем у нас. Если в России и европейских странах любой человек может обратиться по месту жительства, то там такого нет. В результате изначально легкие случаи становятся запущенными.

Во время первого похода в психиатрическое отделение мы были слегка напуганы просьбой преподавателя снять все украшения, заправить волосы, — ожидали, что там все по потолку бегают. Но оказалось, что все спокойно, пациенты заняты делом — кто читает, кто рисует. Один из них, считавший себя то ли божьим посланником, то ли пророком, подошел к моей подруге, понюхал ее затылок и сказал: «Ты вкусно пахнешь».

Я тысячу раз приходила домой и говорила: «Мама, я хочу усыновить»

Я проходила ординатуру в детском психиатрическом отделении. После ее окончания у меня были положительные отзывы, поэтому проблем с устройством на работу не возникло. Коллектив детского отделения Самарской психиатрической больницы, где я работаю, небольшой: завотделением, психотерапевт, дефектолог, психолог и я. Для меня никто не жалеет опыта — каждый готов потратить 10-15 минут, чтобы посмотреть моего пациента и сказать свое мнение.

Пациентов у нас всегда очень много, так как мы единственное отделение во всей Самарской области. Оно рассчитано на сорок человек, и очередь тянется на несколько недель вперед.

В детской психиатрии главное преимущество — это сами дети, они очень благодарные: если взрослый считает, что его просто «закрыли» и лечат насильно, ребенку, как ни странно, удается объяснить, что это для его же пользы. Минус в том, что некоторые наши пациенты не говорят — у них интеллектуальное недоразвитие, недоразвитие речи, поэтому понять их патологические переживания невозможно. Родители готовы прийти на помощь, но как узнать, что творится у ребенка в голове? Если такой ребенок тебе показывает, что он научился писать, читать или что-то нарисовал, — это самое лучшее, что может случиться.

Вообще, психиатрия — это про всех

Я привязываюсь к детям. К нам часто попадают ребята, которые остались без родителей, — из детских домов и реабилитационных центров. Бывают дети с расстройством привязанности — они буквально прилипают к любому, кто оказывает внимание. Поэтому я тысячу раз приходила домой и говорила: «Мама, я хочу усыновить». Мы поддерживаем связь с персоналом детских домов и реабилитационных центров, я узнаю, что у моих пациентов все хорошо, я очень этому радуюсь. И продолжаю привязываться, потому что просто не могу по-другому.

Надо понимать, что большинство заболеваний, с которыми мы работаем, вызывают необратимые изменения в личности. Современная психиатрия может многое предложить в плане поддержания, избежания рецидивов, но полного излечения практически не существует.

Много времени у меня ушло на то, чтобы оставлять работу на работе. За пределами кабинета я готова быть врачом, только если кому-то нужна помощь — всерьез и прямо сейчас. Вообще, психиатрия — это про всех: странности, неприятные моменты, проблемы с осознанием себя. Люди, зная, что я этим занимаюсь, бывает, делятся своими проблемами. Но если я дружу с человеком, я не могу оценить его состояние объективно, поэтому за такие случаи сама не берусь.

На первом году работы зарплата у врача психиатра маленькая. По мере увеличения опыта и стажа она должна увеличиться, но пока приходится подрабатывать репетитором английского и французского. Во время занятий я, кроме всего прочего, могу исследовать, как память и концентрация работают у здоровых детей. Используя эти знания в процессе лечения моих пациентов, я добиваюсь лучших результатов. Еще я делаю переводы медицинских текстов. Часто присылают статьи, связанные с препаратами, с которыми я уже работаю. В общем, подработка мне только на пользу, и я беру по максимуму из того, что делаю. Моя цель — включиться в общемировую сеть, чтобы обмениваться опытом, делиться проблемами и путями решения, потому что оказалось, что сложности у наших врачей те же, что и во всем мире.

Я работаю первый год и нахожусь в самом начале пути. Тысячу раз спрашивала себя, готова ли, но учитывая, сколько всего в это вложено, я даже не разрешаю себе подумать, что могло быть как-то по-другому.

Ян Старостин, 27 лет

Невролог

Места работы: экстренное отделение больницы имени Пирогова, частная клиника «Ваш доктор», фитнес клуб Luxury Fitness

Когда я учился в школе, дома лежали старые книги по биологии, и я ими просто зачитывался. С химией тоже не было проблем, поэтому я решил поступать в медицинский. Родители меня поддержали: я поступал в 2007 году, и попасть на бюджет было крайне трудно — если ты не был чьим-то протеже и не заканчивал медицинские классы в Самаре, можно было не надеяться, поэтому я пошел на платное.

На первых курсах некоторые преподаватели считали, что раз мы учимся платно, значит, ни на что не способны. Готовясь к каждому занятию, приходилось доказывать, что я пришел не просто так. Сложно давались сессии: ты можешь забыть имя девушки, с которой встречался во время учебы, но свои экзамены и вытянутые билеты не забудешь. Иногда бывало, что я зазубривал что-то сложное, а понимал это только на следующем курсе на смежных дисциплинах. С каждым курсом количество людей уменьшалось, и под конец два потока объединили в один.

Когда я был на четвертом курсе, то влюбился в неврологию. Там каждый пациент — это детективный роман: пока ты общаешься с ним, обращаешь внимание на симметрию лица, интонацию, темп речи — по этим показателям уже можно поставить первоначальный диагноз. Опытные врачи вообще ставят диагноз за время, пока пациент идет от двери к их столу, — во время учебы я думал, что это магия, но сейчас, когда вижу некоторых пациентов, тоже могу сразу сказать, что с ними.

На шестом курсе я ходил волонтерить в Пироговку: дежурил в свободное время, наблюдал за работой врачей. Когда пришел в ординатуру, у меня была очень строгая наставница. На второй год она мне говорила: «Ян, посмотри мне в глаза. О чем я думаю? Иди и сделай это». Я должен был думать на три шага вперед и научился быть самостоятельным — за это я безумно благодарен.

Я работаю в приемном отделении экстренной помощи в больнице имени Пирогова. Теоретически сюда должны привозить только больных с инсультами, но по факту под инсультом скрываются многие заболевания, и нужно определить, наше это или нет.

Учеба и работа по сложности несоизмеримы: в универе экзамены два раза в год, а в больнице — ежедневно. Для меня плохой рабочий день — когда приходит пять скорых одновременно и надо держать в голове пять историй болезни. Помочь пациенту не трудно — трудно все записать: огромное количество документации.

В 90% случаев мне приходится сталкиваться со смертью. Когда я был студентом, я немного все идеализировал и считал, что смогу изменить положение вещей. Но со временем пришло понимание, что далеко не все зависит от меня.

Кроме Пироговки я работаю в частной клинике «Ваш доктор». Там более спокойный прием, где я консультирую больных. В частной клинике люди знают, зачем пришли, они платят за это деньги и ведут себя интеллигентнее. Принимая бесплатную помощь, пациенты требуют намного больше. Еще я работаю в фитнес-клубе — веду частные занятия, направленные на восстановление, с людьми, у которых были переломы, травмы, операции.

Я никогда не хотел уйти из медицины: я знал, куда иду, и мне все нравится. Если ты провозился до двух часов ночи в приемном отделении, только прилег, а тебе снова звонит скорая, первая мысль, конечно, «Какого черта?», но ты берешь себя в руки и идешь работать.