4446

Звонарь-бэдбой: «Я могу сыграть на колоколах дабстеп»

Текст: Любовь Саранина Фото: Денис Сарбаев

Савве Зорину 21 год: он учится на актера в институте культуры, ходит с выбритыми висками и носит черные мантии, а при знакомстве кажется одновременно открытым и спектакулярным — хочет производить впечатление эксцентрика, и это у него получается. Словом, о Савве можно сказать что угодно, кроме того, что он звонарь в старейшем из самарских храмов. Забрались на колокольню Вознесенского собора и узнали, как туда попал молодой нигилист, что говорят бабушки в церкви о его стрижке и почему таких звонарей, как он, вообще больше нет.

Танк вместо часовни

Я родился в православной семье, и имя мне выбирали по святцам. По рассказам родственников, на октябрь выпадали еще более своеобразные имена — что-то из серии Епифания и Ерофея. Потом родители наткнулись на имя Савва, которое к тому же совпало с буквой «С» на фамильной печати — в общем, все решили «ой, как хорошо сошлось».

Мое детство не было примечательно ничем, кроме того, что в воскресенье утром я ходил в храм и иногда меня возили на святые источники. Такое воспитание точно нельзя назвать давлением. Я благодарен родителям за то, что они всегда давали мне свободу выбора: хочешь учиться на актера — иди, хочешь заниматься чем-то еще — пожалуйста.

Так, сразу после первого занятия в воскресной школе я сказал ей: «Нет, спасибо, до свидания». Я пришел, стоял в уголочке и стеснялся, пока все ели бутерброды с колбаской за трапезой, а потом мы начали разбирать молитву, которую я давно знал. Это было очень занудно! Лепить что-то из пластилина? Он есть у меня дома, и если я и захочу что-то сделать, то это будет танк, а не часовня.

В моей компании есть еврей-католик, цыган-иудей, протестантка и я — православный звонарь

После школы я поступил на кинорежиссуру в университет Чехии и уехал в Прагу, где надо мной не было никакого родительского контроля. И хотя возможность отказаться от религиозного воспитания была у меня всегда, я никогда этого не хотел.

Я верующий человек, хожу в храм и считаю, что это нужно, но не навязываю своего мнения другим. Есть прекрасные слова: Кесарю кесарево, а Божие Богу. Если я буду ходить в брюках, рубашке и читать отрывки из Евангелия, то, во-первых, мне самому будет неудобно, а во-вторых, люди будут считать меня странным. У меня был товарищ-паркурщик, который сначала пропал на год, а потом встретился мне на остановке с Библией в руках и заверениями, что он познал Бога. С тех пор мы не общаемся.

Так странно сложилось, что в моей компании есть еврей-католик, цыган-иудей, протестантка и я — православный звонарь. Мы стараемся вообще не затрагивать тему религии, а я окончательно перестал выносить эту часть своей жизни напоказ. Если я хожу в храм, то не для того, чтобы продемонстрировать всем, какой я хороший.

В тисках обучения

Подростком я, как все нормальные пацаны, хотел играть на гитаре, но мама взяла меня на слабо. Как-то раз, восемь-девять лет назад, мы проезжали мимо Кирилло-Мефодиевского собора: тогда только отстроили его первую красивенькую часть, и мы зашли на нее посмотреть. Мама увидела, что там учат играть на колоколах, и предложила сходить на одно занятие — мол, бросишь, если не понравится. Кончилось тем, что играть на гитаре я до сих пор не умею. Колокольный звон, вибрация — эмоционально это гораздо ярче, чем сидеть и пытаться взять какой-то аккорд.

Обучение на звонаря занимает два года. Часть занятий посвящена теории: история колокольного звона, основы православной культуры — не в традиционном школьном варианте, а в формате личного общения с преподавателем. Были и, как говорят гитаристы, «жопа-часы»: меня ставили у стойки, объясняли принцип звона, а стоящий рядом преподаватель доводил до того, чтобы мой рисунок был похож на предложенный им. Были и летние лагеря, куда нас отправляли в компании кадетов. Там была возможность пообщаться с другими звонарями, похулиганить и поэкспериментировать. Это позволило более здраво анализировать себя, то, что я делаю, и по итогу вылилось в то, что сейчас я могу сыграть дабстеп на колоколах.

Мой преподаватель был очень строг к деталям. Для наглядности и понимания: он все время заправлял рубашку в брюки, майку — в джинсы, а однажды я даже видел, как он заправил майку в шорты. В общем, он не приветствовал любое отклонение от рисунка, который мне давали, и ругался независимо от того, получилось у меня лучше или хуже. Поэтому, когда случалось, что его не было на занятии или меня отправляли на колокольню одного — какому преподавателю захочется подниматься на 11 этаж? — у меня появлялось больше свободы для творчества.

Я слышал про глухих звонарей, я видел звонарей с отклонениями. Все это ремесленники, у них нет никакого творческого посыла: они поняли механику, выучили ритмический рисунок и идут по его четкой схеме. Но рано или поздно в любом случае начинается самостоятельная работа. Поэтому, когда я получил диплом, то сказал: «Спасибо, слава Богу, до свидания».

Воцерковленный бэдбой

Я никогда не афишировал, что я звонарь, и при знакомстве в первую очередь показываю свои не лучшие качества: я кретин, очень ленивый, могу в любой момент психануть и, наверное, немного двуличен. Я пью, курю, ругаюсь матом и делаю много того, о чем вообще не буду говорить при включенном диктофоне. Человек не обязан знать, что я хожу в храм и играю на колоколах.

Куришь — без проблем. Радикальная панк-феминистка — нормально. Ешь детей — главное, не моих

Из-за большого количества увлечений я выгляжу так, как выгляжу, и определенным образом себя веду. К примеру, я был барменом и до сих пор могу вскочить с кровати с воплем «Я иду варить амаретто!». После расставания с девушкой в Праге я купил холст, акриловые краски и начал писать картины в стиле готического минимализма. У меня уже была выставка в Чехии, а сегодня я планирую собственную выставку в «Ван Гоге».

Живопись заставила меня обратиться к другим видам искусства. Европа дала мне любовь к готике и толерантность: до отъезда в Чехию я был ультраправым монархистом, топил за веру, царя и отечество, и для меня было большим шоком, когда в метро напротив меня целовались двое мужчин. Сегодня моя терпимость касается не только ЛГБТ-сообщества. Куришь — без проблем. Радикальная панк-феминистка — нормально. Ешь детей — главное, не моих. Театральный вуз дал мне эрудицию и общую образованность. Общее количество самых разных причин породило странную пафосную смесь. Сегодня я сам себя считаю трудным ребенком.

Колокольная реновация

В Вознесенский собор я попросился еще на первом году обучения на звонаря. В Пасху впервые поднялся на местную колокольню и сразу понял, что не знаю, что делать — все было очень плохо. Мне физически не хватало сил, чтобы звонить. Из колоколов — только благовест весом 1100 килограмм и два средних колокола по 200 и 300 килограмм. У каждого из них — язык килограмм по десять на длинном тросе, прожать который очень проблематично. Выжимать педаль, чтобы звонить в благовест, я тоже не мог. Зазвонные колокола нельзя было даже назвать таковыми: это были три корабельные рынды, которых почти не слышно внизу. В общем, сыграл я кое-как, но всем понравилось.

Через год я подошел к главному на тот момент звонарю и предложил все переделать. Привлек еще одного звонаря, алтарника и постепенно начал все менять. Для начала перевесил зазвонные колокола так, чтобы на них можно было играть быстрым перебором, а два года назад поставил новый пульт и повесил новые колокола в плюс к тем, что уже были.

Европа научила меня логичности, и это то, чего не хватает многим колокольням. Например, от колоколов к пульту обычно идут металлические тросы толщиной 3-5 миллиметров. Мы же поставили на последнем их полуметре цепи, которые просунули через шланг: играть стало мягче и удобнее. Ко мне приходили звонари и говорили, что это гениально: вроде мелочь, а какой плюс к комфорту.

В Евпатории бабушка в церкви докопалась до меня со словами «Девочки в храме должны надевать платочек»

За восемь лет работы мы пришли к колокольне, на которой при желании можно провести фестиваль. Справлялись своими силами и силами прихожан: однажды я позвонил на венчание — ко мне подошел жених и вручил триста рублей. А триста рублей — это новые веревки. Были ребята, которые хотели помочь и вкладывали сразу по двадцать тысяч. Сами колокола вместе с отливкой доставкой и подъемом в итоге вышли в районе двухсот тысяч, а на сбор денег у нас ушло около четырех лет.

Сегодня мне больше всего нравится звонить именно на своей колокольне. Я полазил по всем звонницам Самары и могу с уверенностью сказать, что отсюда самый классный вид в городе: с одной стороны Волга, с двух других — низкая городская застройка, с четвертой — Новокуйбышевск и речной порт.

Уместный эпатаж

Я с детства находился в творческой тусовке. Сначала родители отправили меня в театр-мюзикл «Страна мечты». Там мы часто выходили играть на большую сцену, после чего нас позвали в местный театр драмы. Так я сыграл в спектаклях «Звуки музыки», «Панночка», «Ромео и Джульетта», «Униженные и оскорбленные», а потом стал повыше ростом, и меня оттуда поперли из-за несоответствия внешности. Затем я попал в театральную студию «Фонарь», а после, с 8 по 11 класс, учился на театральном отделении университета Наяновой. Сегодня я часто слышу в свой адрес высказывания в стиле «приведи себя в чувство», и мне сложно объяснить, что я не считаю эпатаж чем-то плохим. Если он естественен и не выглядит как попытка обратить на себя внимание или как психическое отклонение, то почему нет?

Я заплетал афрокосички, делал завивку, ходил с волосами до плеч, когда это было модно, и брился налысо. Одно время очень хотел покраситься в цвет седины. Сделать это мне не позволил здравый смысл — мне же еще учиться. Наш мастер по кинорежиссуре строго следил за нашей внешностью, и на любые изменения нужно было спрашивать разрешения. По итогу в Праге добро на седые волосы мне не дали, а здесь я об этом уже не задумывался из-за амплуа: у меня внешность отрицательных персонажей и положительных дурачков — мне либо играть придурков, либо кардинала Ришелье.

Периодически меня спрашивали, не хочу ли я постричься и не слишком ли у меня длинные волосы для мальчика. В Евпатории бабушка в церкви докопалась до меня со словами «Девочки в храме должны надевать платочек». За день до этого я сделал себе косички — как я, молодой 16-летний парень, мог пройти мимо палаток у моря, где их заплетают? Следом выпадал праздник Иоанна Крестителя, и я не мог позволить себе не подняться на колокольню. Пришел и первым делом услышал от ужасно смуглого дьякона южной наружности: «Прическа у тебя какая-то неправославная».

В Вознесенском соборе ко мне привыкли. Меня видели в огромных оранжевых шароварах и в мантии. Они знают, что сегодня я могу прийти в черном пальто а-ля девяностые, а завтра в шинели 1812 года, фиолетовых штанишках и очках без линз — просто потому что мне так захотелось. Если бы у меня была ряса, я бы и в ней ходил — это же как мантия, только в пол. Но есть проблема: люди ко мне будут относиться как к батюшке и явно не одобрят, если увидят, как я стою в рясе и курю, а дискредитировать церковь не входит в мои планы.

Чешский опыт

По приезде в Чехию я сразу стал искать место, где мог бы играть, — в итоге стал звонарем храма Святой Людмилы при российском посольстве в Праге, где звонил два года, до возвращения в Россию. В моем распоряжении было всего пять колоколов — самая база. Я не смог приобрести там каких-то навыков, но мне удалось много покататься по соседним соборам.

Однажды меня позвали на помощь в Дрезден. Храм там был православным, но развес в нем делали немцы, и он оказался католическим — колокола находились надо мной, а не на моем уровне. Когда я это увидел, моим единственным вопросом было: «А что делать-то?». Играть тогда было действительно необычно.

Мне по большому счету неважно, что играть. Это будет звучать неправильно, но бабушкам сказочно все равно

В Карловых Варах я играл в главном православном соборе Чешской республики. Поднялся на колокольню, а там на трех колоколах болтаются тоненькие веревочки, которые колышутся на ветру, маленькие зазвонные колокола находятся в максимально узком проеме — никаких переборов не поделаешь. Я истерил, спрашивал себя, зачем вообще туда приехал, — лучше бы не позорился. Уже после, когда вернулся в Прагу, настоятель показал мне строчку в газете, где говорилось, что «сегодня колокола храма звучали особенно торжественно». На самом деле это был самый отвратительный звон в моей жизни.

В двадцати километрах от Праги был женский монастырь, куда из Москвы привезли новые колокола. Я назвал их сутенерскими — просто не смог подобрать другого эпитета, так они были зеркально натерты и столько на них было приляпано украшений. Кстати, в той же Чехии я впервые увидел стеклянный лифт в монастыре.

Так что когда ко мне подходят радикальные атеисты и со слов «а вот знаешь?» начинают речь о православной церкви и патриархах на «Лексусах», я говорю, что знаю: всё, что ты говоришь, — не так, а то, что ты мне хочешь донести, — не в России.

Джаз для прихожан

Мне по большому счету неважно, что играть. Да, это будет звучать неправильно, но бабушкам сказочно все равно. Звон идет, он ритмичен, бабушка внизу крестится и говорит «Слава Богу, что звонят» — внизу порой вообще проблематично найти разницу между каноническим звоном и неканоном.

Я не признаю самого понятия канонического звона. По сути это то, как звонили лет 300 назад. Тогда и люди жили по-другому, и звонари были другими — зачем нам сегодня делать так же? У меня есть музыкальное образование, и я могу играть что-то более интересное, чем тили-тили трали-вали. Меня не просто так зовут на фестивали и выступления в другие города — я ушел от ритма и первую очередь делаю музыку.

После получения диплома у меня случился творческий бум, который сейчас выливается в неосознанную импровизацию. Сегодня я могу подобрать строчку из Linkin Park, звоню по принципу джаза и пытаюсь передать ту же манеру своему ученику.

Любовь к себе и профессии

На колокольне у меня случаются моменты самолюбования: когда я захотел что-то сыграть, и у меня это получилось, я сам себе жму руку. Но в то же время я очень часто и много ругаю себя во время игры. Раньше я даже записывал свои звоны на видео, чтобы пересмотреть и понять, где я лоханулся. Сейчас я достаточно компетентен, чтобы анализировать себя и других. Если я ошибаюсь, этого могут не заметить даже другие звонари, но меня это не устраивает. В такие моменты внутри меня бушует настоящая буря: какой кошмар, я сбился и запоганил звон.

В моем характере нет ни максимализма, ни перфекционизма. Мой девиз по жизни «И так сойдет», но я ощущаю ответственность за то, что слушают другие. Когда люди на Пасху в четыре утра открывают окна, чтобы послушать мой звон, я чувствую, что не могу подставить ни себя, ни все богослужение. Играя на колоколах, я чувствую себя, как перед рампой сцены. Если я забуду строчку, я облажаюсь. То же самое со звоном: это такое дело, в котором я не вижу мелочей, профессия, к которой я отношусь на полном серьезе.

У меня даже выработалась профессиональная деформация: я, например, не любитель католического звона. Он очень хаотичен, каждый колокол звонит в своем ритме без какого-либо рисунка. Сегодня на Пасху кто угодно может подняться на колокольню и попробовать поиграть в присутствии звонаря. И когда дети подходят к пульту и начинают дергать за тросы, это вызывает ассоциацию с католическим звоном.

Я развиваюсь и по возможности стараюсь играть в новых местах. Я звонил в Тольятти, Казани, Елабуге, Екатеринбурге, в Крыму, Дрездене, Праге и Карловых Варах, в Раифском монастыре и храме Василия Блаженного — мне есть чем гордиться. Я могу на слух отличить воронежский звон от екатеринбургского просто по тому, что их колокола отлиты в разных городах. Я могу в двух словах рассказать, чем отличается московский подвес от поволжского и в чем отличие колокольни в Самаре от колокольни в Ростове. В пределах от Урала до Дрездена я попробовал все, кроме карильона.

Что мне дает такая работа? Во-первых, я могу подойти к девушке и сказать: «Не хочешь грянуть в колокол?» А если без шуток, это просто классно.