1299

Я молодой режиссер: 3 истории

Текст: Любовь Саранина Фото предоставлены героями материала

Сегодня Самара переживает бум независимых театров. Большую часть из них возглавили молодые режиссеры, которым трудно пробиться к рулю больших государственных площадок. К примеру, в «Уместном театре» сегодня работает сразу три молодых постановщика. Мы поговорили с ними о выборе профессии, возможности дотронуться до большой сцены, а также о том, что они думают о самарском зрителе и почему готовы биться в кровь за театр без выпученных глаз.

Татьяна Каррамова, 28 лет

Передо мной не стояло особого выбора: я всегда знала, что хочу в театр. Причем неважно кем — режиссером или актрисой. Я с детства занималась в тольяттинском театре масок и кукол «Буратино», мы много ездили по фестивалям. На одном из них мной заинтересовался педагог и предложил мне поступить на режиссуру: сказал, что на актерском отделении нет бюджетных мест, а там — есть. Мне было 17 лет, я повелась и, если честно, не жалею: у режиссера по сути две профессии и более обширное понимание, что такое театр. В то же время на нем лежит огромная ответственность: да, ты видишь процесс со всех сторон, но тебе же нужно его создать — так, чтобы было комфортно всем вокруг.

Я за многое благодарна театру, но нельзя жить, постоянно скрывая внутренний бунт

Получив полную свободу после университета, я просто не знала, что мне делать. Я, опять-таки, понимала, что хочу в театр — актрисой, режиссером или педагогом, и у меня была возможность пойти по каждому их этих путей. Предложения были, и я не могу согласиться с теми, кто говорит, что после самарской академии им некуда пойти. Я вас умоляю: самарские театры, в том чисел «СамАрт», «Камерная сцена», «Самарская площадь» ежегодно берут на работу выпускников. Ты всегда кому-то нужен, другой разговор — нужно ли это тебе. У каждого есть своя планка, свои амбиции, и на тот момент мне казалось, что все, что мне предлагают, далеко от этой планки. Я пробовала поступать в Москву, но откровенно схалтурила. Потом уехала работать в театр «У моста» в Перми, но через два месяца сбежала оттуда в Питер. Там я восстановила и показала свой дипломный спектакль по «Анне Карениной» и спустя полгода вернулась в Самару.

Здесь я поступила в театр «Камерная сцена» и четыре года прослужила в нем актрисой — я аж до сих пор в это не верю. Проблема в том, что когда ты еще и режиссер, играть на сцене сложнее: у меня на каждый вопрос свое мнение и я терпеть не могу, когда говорят, что и как надо делать. С таким характером очень тяжело находиться под чьим-то руководством. Я за многое благодарна театру, но нельзя жить, постоянно скрывая внутренний бунт.

Человек всегда хочет видеть что-то честное

У меня никогда не было ощущения, что мне всего хватает: хотелось не быть частью истории, а творить ее, делать что-то свое. Какое-то время я руководила театральной студией на базе Педуниверситета, потом мы с друзьями начали собираться и репетировать у меня дома, и постепенно эти посиделки воплотились в «Вечера современной драматургии» — совместный проект с Литмузеем в формате читок современных пьес. Так, читка за читкой, у нас образовалась команда, которая выросла в «Уместный театр».

Сейчас в Самаре творится полный винегрет. Все независимые проекты — тот же «Город» или «Место действия» — стараются искать что-то новое, но каких-то конкретных тенденций я не вижу. Одно время был бум на читки. Сегодня его продолжает, к примеру Денис Евневич и его проект «Мы — театр», но «Уместному театру» нужно развиваться дальше.

Я работаю на трех работах, потому что только на средства от «Уместного театра» прожить невозможно

У публики один запрос — чтобы ей было интересно. Плюс, человек всегда хочет видеть что-то честное. Зритель же не дурак: его не тронет происходящее на сцене, если это не трогает актера и он играет в полноги. Каждого участника нашей группировки задевает то, что мы делаем. Иначе стали бы мы репетировать ночами, самостоятельно прикручивать и приколачивать декорации? Это возможно только при большом энтузиазме.

В Самаре театр — это что-то монументальное, серьезное, классическое, и зрителю, который не видел ничего другого, интересно то, что мы делаем. Он истосковался по чему-то необычному и открытому, а наши спектакли именно такие — мы показываем все, даже технические эффекты.

Я работаю на трех работах, потому что только на средства от «Уместного театра» прожить невозможно. Но он и создавался не для того, чтобы мы гребли деньги, а для самовыражения. У независимых театров нет финансирования, им не выделяют деньги на спектакли. Мы вкладываем свои личные средства, пишем заявки на гранты, несем зеркала из дома — так собрана половина нашего реквизита. Мне хорошо там, где я делаю то, что хочу сама. Мне хочется быть с теми, кого хочется обнять. Поэтому несмотря на все финансовые трудности, мне достаточно этого театра, я не горю желанием возвращаться к большой «коробке».

Я считаю, что режиссер — это скорее мужская профессия. Она требует жесткости характера, дисциплинированности, твердого кулака и порой технического склада ума. Я не считаю, что женщинам не справиться с режиссурой, — известно много примеров, которые доказывают обратное, — но при этом немногие женщины остаются в этой профессии.

При этом я не могу сказать, что испытываю сложности из-за того, что я женщина-режиссер, — разве только в том, что порой могу дать слабину. Это свойственно моему характеру — иногда мне хочется себя пожалеть, но потом я беру себя в руки и шагаю дальше.

В основном, я работаю на эмоциях и в принципе очень экспрессивна; сегодня одна — завтра другая. До поры до времени я могу шутить и веселиться, но если меня прижимает и я чувствую, что что-то идет не так, то начинаю эмоционально давить на актеров. Тем не менее, я всегда стремлюсь строить процесс так, чтобы людям было интересно работать со мной, и если не получается — для меня это трагедия.

Игорь Катасонов, 30 лет

У режиссеров есть два нелюбимых вопроса «Почему именно эта пьеса?» — его бы я просто запретил во всех интервью и до, и после премьеры, — и «Почему режиссура?». Я никогда специально не интересовался театром, а свое первое образование получил после 9 класса в Самарском техникуме легкой промышленности. Параллельно я писал прозу и стихи, и однажды мне позвонили из губернской думы: там формировали список молодых поэтов и уверяли, что им очень понравились мои стихи. Потом была просмотрена куча спектаклей, прочитана пачка пьес, состоялось поступление в СГАКИ, и к концу первого курса я окончательно понял, что мне это интересно.

Преподаватели самарского вуза дают невероятную теоретическую базу, но, при всем моем уважении, наш институт культуры застрял в режиссуре шестидесятых годов. Пора вливать новую кровь молодых специалистов, которые попытаются нащупать зерно современного театрального мироощущения. Позиция, что у нас нет театрального вуза, тоже неверна — он есть, просто он может и должен быть лучше, и усилия к этому должны прикладывать в том числе сами театры. Нужно вместе делать наш вуз таким, чтобы театрам было не стыдно было брать на работу его выпускников.

У меня было ощущение, что мне ломают хребет, но, учитывая уровень преподавателей, оставалось только подчиниться

Наверное, во многом я удачливый человек. Председателем комиссии на моем дипломном спектакле стал Владимир Гальченко (актер театра драмы, председатель самарского отделения Союза театральных деятелей РФ — прим. ред.). Он посмотрел мою работу и позвал меня в Дом актера, где я поставил два спектакля.

Через три года работы там ко мне пришло понимание, что мне чего-то не хватает, поэтому я решил рвануть в ГИТИС, попытался поступить — и поступил. Мне повезло, что я по каким-то критериям смог попасть на бюджетное место в мастерскую Сергея Женовача. Было тяжело: возникало ощущение, что мне ломают хребет, но, учитывая уровень преподавателей, оставалось только подчиниться. Сегодня я благодарю их за то, что эти кости были сломаны и срослись по-другому. Если ты магистрант ГИТИСа, ты можешь прийти в любой театр, посмотреть любой спектакль, и прокрутка в этой среде, как оборот в стиральной машинке, — она тебя полностью обновляет.

Для режиссера неправильно ныть о том, что он сидит без работы и его никуда не зовут

Остаться в Москве не было моей целью номер один — куда важнее было набраться творческого кислорода. Я не хотел выживать, работая барменом или уборщиком, и к тому же знал, что в Самаре меня ждет проект «Уместный театр» — к тому моменту ребята уже полгода читали современную драматургию. Так я вернулся на родину.

Если говорить про большие театры, то у выпускников сегодняшнего СГИКа просто нет шансов туда попасть. Лучшее, что ты можешь найти с корочкой выпускника самарского института культуры — это драмкружок. Но энергия есть, ее нужно куда-то девать, и в связи с этим в городе появляется большое количество мини-проектов. Они создаются с разными целями: где-то ради самопиара, где-то — ради возможности заработать серьезные деньги, где-то — ради самореализации. Для меня «Уместный театр» — это просто возможность созидать. Для режиссера неправильно ныть о том, что он сидит без работы и его никуда не зовут.

У независимых площадок нет финансовой возможности проталкивать в массы что-то действительно мощное, и тем не менее у них зритель

В «Уместном театре» передо мной стоит суперинтересная задача — делать спектакли из ничего. Если ставя свое первое «Молоко» по пьесе Екатерины Мавроматис, я еще в чем-то сомневался, то к моменту, когда я ставил «Шкаф», у нас уже начала формироваться определенная эстетика, и мне самому стало понятно, что именно такой театр меня привлекает.

Сейчас я ставлю «Снежную королеву» в театре «Город». Эта затея давно лежала у меня в сундуке, но под нее нужно большое пространство и возможности большой сцены. Мне хочется сделать детский спектакль, не пользуясь общепринятыми канонами, — без картонных корон, километров атласной ткани, кислотных цветов, невероятных актерских интонаций и фальшивых выпученных глаз, игры в мишек и зайчиков. Это попытка разговора с ребенком на понятном ему языке — без примеси нафталина и мха. Однажды на малой сцене театра Вахтангова в Москве я видел, как «Питер Пен» попадает и в детей 5-7 лет, и в их родителей, и не знал, кто из них громче хохочет.

Слава богу, что у нас появилась «Грань», но нам все еще не хватает любого театра. У независимых площадок нет финансовой возможности проталкивать в массы что-то действительно мощное, и тем не менее у них есть зритель.

Я не могу сказать, что мы несем свет современного театра. Считается, что до Москвы театральная мода докатывается спустя несколько лет, чего уж говорить о Самаре. К тому же постановки независимых площадок — это большой риск для спонсоров и инвесторов: не факт, что они принесут прибыль. Нет сомнений, что большой театр будет до отвала забит на какой-нибудь комедиечке, а мы в это время ставим никому не известную Машу Конторович с пьесой «Блядь» на тридцать посадочных мест. Ну и чего от этого ждать?

Сколько можно глядеть на Горького и Островского? Важно доносить современную российскую драматургию, какой бы она ни была

Самарский зритель в принципе очень консервативен. У нас принято считать, что Самара — город купеческий, и так хорошо зайти в театр, сесть в первый ряд в вечернем платье и воспринимать искусство в чистом виде. Хотя во многом то, что проталкивается самарскому зрителю со сцен театров, все эти табуреточно-диванные постановки — это невообразимая фальшь, достаниславщина. Это выпученные актерские глаза и абсолютно нечеловеческое поддавливание на дешевый зрительский смех — ведь все знают, на каких словах любит смеяться наш зритель. Артист зачастую дает внешнюю краску, ни коим образом не подключаясь к этому внутренне. Такой театр похож на общенациональный сговор, и лично мне хочется биться с этим в кровь. Мы должны бороться за живую актерскую интонацию и перестать устраивать читки с выражением.

Каждого нового зрителя мы получаем в результате серьезной работы. И, что не может не радовать, он приходит и остается с нами. Общими усилиями независимых театров мы пытаемся совместно раскачать и вытащить зрителя на неведомые ему территории. «Лицом к лицу», «Место действия», «Доктор Чехов», «Уместный театр» — нас нельзя подогнать под одну гребенку, но мне нравятся наши попытки ухода от академизма. В то время, как многие выбирают ничего не искать, потому что зритель и так все съест, мы каждый раз рискуем. И каждый раз сами не знаем, удачным будет эксперимент или нет. И в этом вся правильность существования в искусстве.

Ощущение от моих репетиций такое, что это какая-то коптильня, где бьются черные люди в саже

Нам интересен современный материал. Сколько можно глядеть на Горького и Островского? Почему не попробовать говорить на сегодняшнем драматургическом языке? Важно доносить современную российскую драматургию, какой бы она ни была.

Пожалуй, я очень тяжелый для артистов режиссер. У киношников про таких, как я, говорят «делает много дублей»: каждый актерский кусочек проходит через десятки решений. На репетициях Артема Устинова я думаю: «Как все воздушно, все высекается само собой». Раз-два и сложилось. Ощущение от моих репетиций такое, что это какая-то коптильня, где бьются черные люди в саже, и я вместе с ними.

Сегодня я пытаюсь больше доверяться актерам, жду их предложений и вариантов. Поначалу было сложно: больше половины наших артистов работает в других театрах, где они привыкли делать так, как им сказал режиссер. Как мне кажется, постепенно мы смогли открыться друг другу, хотя на выходе меня не покидает ощущение напаханности в моих работах. Я дикий перфекционист, и на каждую мелочь мне требуется больше времени. Мне самому с собой бывает тяжело, но главное, что за всем этим следует результат.

Артем Устинов, 28 лет

В школе у меня были определенные проблемы с социализацией, и драмкружок, в который я отходил два года, изменил отношение людей ко мне: я впервые почувствовал себя внутри коллектива. Сперва я хотел стать артистом, но уже на первом курсе СГАКИ точно понял, что хочу заниматься именно режиссурой.

Не знаю, проблема ли это Самары или вообще любого города, но в нашем обучении не было смычки с тем, что происходит после него. Если к актерам ходили люди из театров, то к нам нет — в нас не был заинтересован никто, кроме нас самих. С первого курса мы понимали, что обучение однажды закончится — и что потом? На третьем курсе я и вовсе почувствовал, что больше ничего нового не узнаю. Учитывая, что второе образование можно было получить только платно, я встал перед выбором: либо все брошу и выучусь на другую специальность с нуля, либо останусь и просто не смогу этого сделать. Так, внезапно, но логично, возникло решение поступать в ГИТИС.

Когда я приехал в Москву, стало понятно: театр — это вообще другое. В Самаре мне дали общий уровень образования, заложили отношение к профессии как к тяжелому труду. Когда я поступил в ГИТИС, то боялся открыть рот: все сокурсники были старше меня, серьезнее, жили до этого в Москве и называли имена, о которых я даже не слышал.

Комплекс провинциального человека был со мной с самого начала и до самого конца обучения. Вместе с ним при мне остались проблемы с социализацией, поэтому я не ставил перед собой задачу остаться в столице. Не знаю, как бы все сложилось, если бы мы с однокурсниками не напросились на свою первую лабораторию в Перми. Уже тогда стало понятно: если ты хочешь чего-то добиться, делай все сам.

С тех пор я отработал на девяти лабораториях, определяющими из которых могу назвать первые три. Именно из них выросли спектакли, в том числе мой диплом и «Пер Гюнт», который появился в репертуаре «СамАрта» спустя три года. Лаборатория — это практика и стресс, когда через неделю тебе нужно представить готовый результат. Но главное, это возможность встретиться с другими режиссерами, знакомство с работодателем.

Было время, когда мне хотелось остановиться на одном театре, но пока я не встретил места, где мне реально хотелось бы осесть. Чтобы остаться где-то, должен возникнуть контакт с коллективом — технический и человеческий. Нужно чувствовать, что ты часть организма.

Поиск произведения — один из самых тяжелых этапов режиссерской работы. Я заметил, что несколько моих спектаклей подряд по разным пьесам заканчивались одним и тем же — «Он и Она встречаются после долгой разлуки», — я понимал это уже в самом конце, а не на момент выбора пьесы. То же самое с темой родителей и детей — я видел уже готовый результат и думал: «Да, видимо, для меня это больная тема».

Довольно часто я не знаю артистов, с которыми мне предстоит делать тот или иной материал, и не могу прикинуть, справятся они с поставленной задачей или нет. Порой даже по видеозаписям нельзя судить о возможностях актера, — может, он уже лет десять делает то, что изображено на этом ролике. Поэтому самое важное для меня — понять, что за человек передо мной.

Режиссерская профессия — одна из самых опосредованных: ты пытаешься выразить свою мысль, но через другого человека. В итоге зрителями считывается всего 20-30% заложенного смысла — однако, в конце концов, ты делаешь это не только для других, но и для себя. Когда ты периодически уезжаешь в маленький город и каждый день занимаешься только своей работой, хочется тратить время на то, что главным образом интересно тебе самому.

Первое время, когда люди приходили на спектакли, у меня было жуткое чувство: они пришли, заплатили деньги, а я им тут что-то показываю. И хотя сегодня я стал спокойнее, все равно каждый раз думаю, кто эти люди, откуда они берутся и где работают. Я боюсь их и стараюсь не встречаться с ними, когда они выходят из зала после спектакля.

Когда ты работаешь в маленьком городе, у тебя, по сути, нет профессиональной оценки: незанятые в постановке артисты субъективны в оценке коллег, у начальства театра свои критерии, критики твоих работ не видят. Удовлетворять каждую претензию со стороны бессмысленно и для тебя, и для артистов, а моменты лажи ты рано или поздно чувствуешь за собой сам. Ты делаешь это в первую очередь для себя, и нужно быть независимым от чьего-либо мнения. Может, это не слишком тактичное сравнение, но лампочка сначала зажигается, а потом на нее прилетают насекомые — да и горит она не для этого. В первую очередь, нужно думать о том, чтобы сделать интересной свою жизнь.

Нужно перестать делать вид, что у нас театральный город, и откровенно сказать, что Самара не особо представлена на карте страны. Очень легко сказать, чего ей не хватает — всего, кроме того, что есть. И наша задача — показать это зрителю. Когда «Уместный театр» только появился, мы хотели дать хоть какую-то альтернативу тому, что существует в городе. У независимых площадок возникает ощущение, что мы находимся в какой-то конкуренции. Это неизбежно: театр предполагает амбиции, желание быть лучше, но надо понимать, что мы работаем на одно — поддерживать любое начинание друг друга, а не закрываться. Как говорит Олег Лоевский, надо делать всякую фигню. И из этой фигни обязательно что-то выльется.

Я все время думаю о том, чтобы послать все к чертовой матери и отказаться от работы в государственных театрах. Но потом я вспоминаю, что это единственно возможный источник практики, не говоря уже о заработке.
С тех пор, как я взял квартиру в ипотеку, финансовый вопрос в моей жизни стоит не менее остро, чем вопрос самореализации.

Часто успех приходит к людям очень быстро. У меня другая история: когда я уезжал из Самары, обо мне никто ничего не знал. Никаких изначальных амбиций или звездной болезни у меня не было, и это хорошо: в Москве мне не пришлось думать, что я ничтожество.

В режиссуре твоя жизнь — это и есть твоя профессия, и наоборот. Амбиции неотделимы от человеческих качеств, а я не такой человек, который ставит цели на пять лет вперед. Надо просто нарабатывать опыт и не халтурить, не врать себе и людям. Какое-то время назад я хотел ставить «Обломова». Мне казалось, что это точно про меня: какой смысл что-то делать, добиваться чего-то? Но его жизнь сводится к медитации, а для меня это не выход. Мне хочется быть нужным и работать в коллективе, с которым у нас есть общее желание делать что-то новое.