1376

Репортаж: театральная студия в психбольнице

Надя Болдырева Фото: Денис Сарбаев

Олег Белов и Галина Белова-Колесник на протяжении трех лет делают театральные постановки с пациентами Самарской психиатрической больницы. Состав небольшой труппы непостоянен: одни выписываются, на смену им приходят новые. За это время успели сыграть пушкинского «Графа Нулина», «Медведя» Чехова, инсценировать «Чонкина» и «Теркина». Сейчас студия готовит уже пятый, на этот раз детский, спектакль на стихи Агнии Барто и Сергея Михалкова. «Большая Деревня» спросила у Олега и Галины, как они работают в арт-реабилитации, сильно ли пациенты Нагорной отличаются от всех остальных и зачем психбольнице театр.

Олег Белов: Я пошел работать в арт-реабилитацию, когда у меня случился инсульт. У меня была первая группа инвалидности, и, чтобы я мог получать пенсию, меня вынуждены были уволить из театра. Во мне был запас творческой энергии, который не находил выхода. И худрук нашего драмтеатра Вячеслав Гвоздков меня выручил, предложив работать в арт-реабилитации, ставить спектакли с пациентами. Я всегда смеюсь, что пришел туда помогать им, а сейчас я уже теряюсь, кто кому больше помог.

Галина Колесник: Наша студия называется «Счастливый случай». Труппа начиналась с трех человек. С первым спектаклем, «Граф Нулин», нас позвали в Москву на общероссийский фестиваль арт-реабилитаций, таких как наша. Нужно было придумать название. Мы сидели за чаем, и кто-то из актеров сказал: «Для нас это вообще счастливый случай». Мы с Олегом немного опешили. Но название и закрепилось.

Вы же не стесняетесь, если гриппом переболели. Это то же самое. Просто болезнь

Олег: У лекарства есть определенный порог действия«, часто говорит Михаил Соломонович Шейфер, главный врач нашей больницы. Пациенты проходят медикаментозное лечение, оно снимает симптомы. Но представление, что если человек попал в психиатрическую больницу, то он изгой и псих, остается. Человек все время стесняется того, кем был. По сути, это тот самый, знакомый всем актерам зажим. И я им говорю: «Ребят, ну вы же не стесняетесь, если гриппом переболели. Не стесняетесь говорить об этом. Это то же самое. Просто болезнь. В этом нет ничего зазорного и предосудительного». Но переступить через этот барьер, через то, что я не такой, как все, оказывается, очень сложно.

Люди находятся на лечении по шесть, семь, восемь лет. Представляете, как сложно человеку вернуться к обычной жизни, когда лечение закончилось, адаптироваться в социуме. И театр дает им эту возможность. Когда они начинают играть, и зрители на это реагируют, делятся своими эмоциями, впечатлениями, они понимают, что они ничем не хуже людей, находящихся по ту сторону рампы или больничной стены.

У нас всех очень стереотипное представление о психиатрической больнице. Мы думаем, что там все такие кривые и дерганные. Вопрос, который чаще всего задают мне зрители: «Это все пациенты психиатрической больницы? Так они же нормальные». Конечно, нормальные, а кто вам сказал, что нет?

Когда я пришел в психиатрическую больницу, я старался следить за языком, не обидеть, не назвать «дураком», «чокнутым». Раньше, когда я работал со студентами театральных вузов, я не особо церемонился, мог достаточно жестко ругаться, но и они, и я понимали, что это ругань во благо. Здесь я искал какие-то свои ходы, понимал, что нельзя идти напрямую. Первое время я просил врачей присутствовать на репетициях, но постепенно оказалось, что необходимости в этом нет. Сейчас психологи приводят своих студентов к нам на занятия учиться тому, как общаться с пациентами. И у студентов возникает шок. Говорят, мы общаемся с ними, как с нормальными. Ну а как мы должны с ними общаться?

Мы с нашими актерами не находимся в позиции учитель-ученик, я не объясняю им, что такое хорошо и как надо. Мы разбираем ситуации в пьесах, отношения между персонажами с жизненных позиций.

 

Если почувствуют фальшь, закроются, от них ничего не добьешься

Олег: Я вывел для себя формулу: «В психиатрическую больницу попадает человек, получивший очень сильную душевную травму, с которой он не смог справиться самостоятельно. Он не перестал быть человеком, который все чувствует, понимает юмор. Разве что чувствует острее.

Галина: С ними, как с детьми, нельзя соврать. Они остро чувствуют фальшь. Если взрослый заходит и начинает сюсюкать с ребенком, того коробит и он старается уйти, шерсть дыбом. С нашими актерами то же самое. Если почувствуют фальшь, закроются, от них ничего не добьешься.

«Кто первый халат надел, тот и врач»

Олег: Первое, с чего я начал, спросил, какой нужен репертуар. Потому что понимал, что пришел помогать людям, а не реализовывать свои режиссерские амбиции. Врачи сказали, что в материале должно быть больше позитива, жизнеутверждения, негатива им и так хватает. И образов, с которыми они могли бы себя ассоциировать. Если персонаж — мужчина, то герой, если женщина — то леди. Чтобы они видели, что они этому соответствуют, что ничем не хуже. И, конечно, юмор. Юмор — это всегда хорошо.

Галина: Чувство юмора у них отменное, и с самоиронией все в порядке. У меня есть присказка: «Сейчас покусаю». А они хохочут и отвечают: «40 уколов». А вообще в больнице в ходу поговорка: «Кто первый халат надел, тот и врач».

 У каждого нашего актера маниакально-депрессивный синдром. Такой человек закрывается от общества, полностью заворачивается в свой кокон

Я очень хорошо понимаю, насколько сложно для ребят выходить на сцену. В какой-то момент мне пришлось срочно вводиться на замену в спектакль «Медведь». И для меня, человека, который всю жизнь проработал за кулисами, это было невероятно сложно. У каждого из наших актеров маниакально-депрессивный синдром. Такой человек наоборот закрывается от общества, полностью заворачивается в свой кокон. Но когда они увидели на сцене меня, они доверились. Они поняли, что можно шутить. Я следила за ними изнутри, старалась разрядить обстановку нервозности перед выступлением.

Олег: Они стараются максимально закрыться. И для них выйти в свет очень сложно. Мы же выводим их на сцену, раскрываем эмоционально. Но делаем это не насильно. По желанию. Мы это затеяли не для того, чтобы они делали над собой усилие, перебарывали себя, а чтобы получали кайф. Я всегда им говорю: «Мы все в детстве не доиграли, а сейчас и у нас есть эта возможность. Если мы начнем всерьез играть в машинки, на нас посмотрят, как на сумасшедших. А в театре мы можем играть в машинки, и нас за это не только не осудят, а еще и аплодировать будут.

Это нормальное человеческое общение

Олег: Несколько раз в течение года психолог собирает ребят и спрашивает, зачем они ходят в студию. И никто из них на этот вопрос не ответил, что из любви к искусству. Но все, не сговариваясь, сказали, что приходят за общением, за нормальным человеческим общением. И это то, чего не хватает нам всем.

Помимо театра, Галя ввела у них еще одно средство социальной реабилитации. Она их обнимает. То есть мы всячески даем понять, что мы ими не брезгуем, они для нас нисколько не отличаются от других. Мы общаемся с ними так же, как с друзьями и близкими.

Мы стараемся не углублять их болезнь, а наоборот, говорить о другом: о жизни в городе, о городских театрах. Приглашаем ребят к себе в гости, летом устраивали для них пикник на своей даче. Все наши актеры знакомы с нашей дочкой, вот уже три года она бывает с нами в больнице, любит их всех. Мы отмечаем с ними все события, дни рождения, придумываем какие-то подарки, устраиваем благотворительные концерты внутри и вне больницы. Сейчас они посещают драмтеатр, филармонию. Мы открыли для них эту дверь.