1043

Драматург Сергей Давыдов: «Если хочешь, чтобы все было красиво, иди в театр Куклачева»

Текст: Катя Мокшанкина Фото: Олеся Ши

Сергей Давыдов — молодой драматург родом из Тольятти и один из самых популярных молодых драматургов страны в принципе. К написанию пьес он пришел из авиастроения — и с первой же работой попал в шорт-лифт «Евразии» и в поле зрения Николая Коляды. С тех пор Давыдов стал завсегдатаем престижных литературных конкурсов, написал около 20 пьес, среди которых вербатимы о Новокуйбышевске и самарском метро.

В марте вышел печатный сборник «Полный юнайтед: семь пьес о юности», так что «Большая деревня» наконец нашла формальный повод встретиться с Сергеем и расспросить его о том, как курилка аэрокоса влияет на выбор профессии, что дает ему ярлык «яжеписатель» и как жизнь в Кошелеве может стать поводом для депрессии или нового спектакля.


— Ты родился и вырос в Тольятти, где жили и писали Вадим Леванов, Юрий Клавдиев, братья Дурненковы. При этом трудно в принципе понять, откуда там взялось столько современной драмы. Вот ты помнишь первый спектакль, который посмотрел в детстве?

— Да. Это была отвратительная постановка в детском саду про правила дорожного движения. Я уже тогда четко понял, что «тюзятина» — просто ужас. Если же говорить о первом осознанном театральном впечатлении, то им стал приезд Майи Плисецкой — мне тогда было лет пять.

Изначально я вообще не театральный человек, на спектакли ходил редко. Мне кажется, для человека, идущего в драматургию, ненасмотренность — на начальном этапе даже преимущество. Работает магия незнания, когда ты еще не понимаешь, «как нужно», и за счет этого можешь делать открытия. Вообще не знаю, связано ли мое становление как драматурга именно с Тольятти, хотя я этот город очень люблю и он сам по себе очень драматургичный — не размазанный, а очень четкий.

— Тогда как ты сам пришел в драматургию?

— Мне было 19 лет, и я учился в аэрокосе. Поступил туда по настоянию родителей и потому, что учился в 51 лицее Тольятти: после него все шли либо в МФТИ либо ехали в Самару становиться ракетостроителями. Мне было невыразимо скучно, единственное, что развлекало — это курилка, где тусили неформалы. В какой-то момент я подумал, что надо оправдать свою бездарность как «космонавта» и заняться творчеством. Вопрос, каким: фоткать — это надо фотик покупать, а не на что. Живопись, скульптура — надо учиться и, опять же, тратить деньги на краски. А буквы — это бесплатно.

Я решил найти быстрый «лифт», который легализует меня как писателя, просто чтобы понять, нужно мне это или нет. Погуглил: первым по дедлайну была «Евразия» — международный конкурс молодых драматургов Николая Коляды (екатеринбургский драматург и режиссер, основатель «Коляда Театра» — прим. ред.). На написание пьесы оставалось около двух-трех недель. До этого из драматургии я читал только «Ревизора», но подумал: «Что я, пьесу не напишу?».

Я сочинил какую-то историю про старичков — маленькую и, как по мне, очень посредственную. Отправил — и сразу вышел в финал. Я не знаю, может, меня Коляда пожалел, но я решил, что это знак. А дальше все шло в гору: в 2014 году случилась «Любимовка» (фестиваль читок современной драматургии — прим. ред.), и с тех пор я всегда могу оправдать свое безделье тем, что «яжеписатель».

До этого из драматургии я читал только «Ревизора», но подумал: «Что я, пьесу не напишу?»

Я уверен, что новая пьеса должна отличаться от предыдущей — иначе мне будет скучно

— Раз ты писатель, давай поговорим о твоем сборнике. Зачем автору, которого регулярно публикуют и приглашают на проекты, печатное издание?

— Мне просто предложили, и я не отказывался. С идеей выступил Вячеслав Смирнов, завлит (Заведующий литературной частью, отвечающий за подбор репертуара в театре — прим. ред.) Молодежного драматического театра в Тольятти. Я писал для них пьесу «Год змеи» про события гражданской войны к столетию революции. У него свое издательство, он уже печатал двухтомник Леванова (тольяттинский драматург — прим. ред.).

— Это почетно, что-то внутри отзывается? Или ничего особенного?

— Для драматургов спектакли намного важнее публикаций. При этом я понимаю, что мне повезло, ведь издание драматургии — это редкая история. Даже подумал: «Ну надо же, я взрослый, делаю сборник, закрываю какой-то этап юности». Плюс, мне очень нравится визуальное оформление обложки, ее внутренняя история — ради нее одной стоило бы выпускать такую книгу.

— По какому принципу отбирались пьесы?

— Большая проблема в том, что все мои пьесы абсолютно непохожие. Я уверен, что новый текст должен отличаться от предыдущего — иначе, во-первых, мне будет скучно, а во-вторых, это опасная тропинка для автора: можно добиться узнаваемости благодаря стилю и темам, но при этом стать предсказуемым. Когда мне предложили издать сборник, я подумал:»Блин, у меня 20 пьес, что же их может объединять?» И выбрал семь штук, которые роднит если не физический, то хотя бы ментальный возраст героев. Им от 11 до 28, но все они дети. Да и мое мироощущение играет роль — я чувствую себя не взрослым, а скорее, подростком, и пьесы стараюсь делать с драйвом. Так что «Семь пьес о юности» — идеальный вариант названия, который я могу придумать в отношении себя.

— Твои тексты постоянно попадают в листы «Любимовки» и «Евразии», но при этом большинство самарцев знают тебя как драматурга проекта «Прислоняться», где все внимание поделили между собой питерский режиссер и новый для города жанр сайт-специфик, а ты остался за бортом. Тебе не обидно?

— Нет, абсолютно. Я придерживаюсь принципа, что режиссер — автор спектакля, он главный. У меня нет излишнего авторского самолюбования. И хорошо, что Никите (Славичу, режиссеру спектакля — прим. ред.) досталась эта слава — он делает классные вещи.

Я обижаюсь только на неоправданную цензуру

— Тебе вообще везет на режиссерские трактовки?

— Преимущественно да. У меня почти не было провальных постановок. Не могу даже выделить любимый спектакль. Из того, что я сам видел, нравятся «#ПРОКАЛУГУ», «Транссиб», «Братья», «И вы поклоняетесь этому идолу». Но пожалуй, особенно меня зацепил эскиз по «Мегакрутой Идалии Линник» Данила Чащина: это был мой детский театр мечты. Любимая читка — «Полный юнайтед» Руслана Маликова. В жизни драматурга читки и эскизы не менее важны, чем спектакли.

Вообще, если говорить о постороннем вмешательстве, как автор я рассуждаю так: я пьесу написал и свое дело сделал, дальше начинается работа других ответственных за постановку людей. Очень часто режиссеры любят менять текст и драматурги на это обижаются, а мне наоборот интересно, насколько режиссер его преобразит и дополнит. Я обижаюсь только на неоправданную цензуру.

— А в каком проекте ты столкнулся с цензурой?

— Ну например, на Северном Кавказе я написал пьесу «Братья». Это был первый документальный спектакль в регионе, довольно большая и больная история. Сперва я провел там серию мастер-классов, набирая ребят, с которыми буду работать над спектаклем. Ко мне привели целый класс школьников, я начал рассказывать им, что такое документальный театр, для чего он нужен, и видел, что у подростков загорелись глаза. Но их учительнице все происходящее не понравилось, потому что это не по агъдау (свод правил, по которому должен жить осетин — прим. ред.). Она просто кивнула «мы уходим» — и зал резко опустел наполовину. Это был своеобразный этап предварительной цензуры.

Я подумал, что все потеряно, но со мной осталась пара человек, которые реально вытягивали. Так, была девчонка Илона, она нашла клевые истории на темы ЛГБТ среди подростков, суицида и неразделенной любви: в Осетии, если у ваших прабабушек или прадедушек одинаковые фамилии, вам нельзя встречаться — это значит, что вы родственники. Она руководствовалась огромным желанием обличить лицемерие, ей ужасно хотелось перемен.

Существовала огромная опасность того, что с участниками нашей работы может случиться что угодно, включая кровную месть, — такие традиции еще живы. И поэтому мне пришлось вносить правки, убирать многие вещи. Но это была абсолютно обоснованная цензура: я-то уеду, а людям там жить.

А бывали случаи цензуры идиотской, как в Калуге. Там чиновники, казаки и священники в один голос говорили, что спектакль «#ПРОКАЛУГУ» нужно запретить — формально, потому что в театре нельзя произносить нецензурные слова, которые есть в постановке. На деле их волновала не брань, а, например, тема про выборы и все то, что верхушка старается завешать рюшечками. Общественники утверждали, что Калуга, оказывается, — традиционный культурный центр русской провинции, а заодно и центр космонавтики. При этом никто из возмущенных не был на показах.

В спектакле были слова о том, что в городе остались только неудачники. Это мнение большого процента калужан, которые искренне ненавидят свой город, и я даже удивился, насколько сильно. Но в то же время были истории с признаниями в любви Калуге. Зрителям постановка понравилась. Там не было чернухи — всего несколько матерных слов, которые мы в итоге заменили на эквиваленты. Я лоббировал идею создать полемику: готовы ли мы менять что-то и оставаться или надо признать поражение и просто свалить? В конце спектакля проходило голосование — зритель должен положить осколок метеорита в одну из коробок — остаться в Калуге или уехать. Кстати, один из этих кусков полетел в актрису, когда она читала свой монолог об отношении к городу, о ненависти и любви. Но каждый раз Калуга побеждала — люди хотели остаться.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь помимо того, что пишешь пьесы?

— В трудовой есть «нормальные» записи: что я был старшим научным сотрудником литературного музея, год работал контент-менеджером в частной организации, есть даже запись из кафе, что я повар. В 2018-м году, переехав в Кошелев, я переживал жуткую апатию. Мне хотелось наказать себя трудовой терапией, как-то встряхнуться. Я стал искать самую черную, грязную работу, и Крутые Ключи оказались как нельзя кстати, потому что другой там нет.

Устроился поваром в один из фастфудов «Меги», без санкнижки и образования, — им очень требовались люди, и я провернул такую авантюрку. Я хорошо готовлю, поэтому никаких проблем не было. Отработал там полтора месяца, узнал много нового об этой жизни. Коллегами были борзые ребята с условками, но все очень хорошие, мне было интересно. Пострадал, набрался сил и понял, что я все-таки хочу жить хорошо, и снова пошел работать в театр.

Так что зарабатываю я именно тем, что пишу пьесы. Изредка беру какие-то другие проекты — например, кино или видеоигры, но в основном это театр.

Переехав в Кошелев, я переживал жуткую апатию. Стал искать самую черную, грязную работу, и Крутые Ключи оказались как нельзя кстати, потому что другой там нет

— Что или кто тебе сегодня нравится в театре?

— Все мои друзья и не только. Есть мощный режиссер Талгат Баталов. В Екатеринбурге меня сильно поразила постановка Дмитрия Зимина «Однажды мы все будем счастливы» — моноспектакль в камерном пространстве по пьесе Екатерины Васильевой. Мне нравятся все, кто вырос под крылом Дмитрия Брусникина (режиссер, театральный педагог, в 2018 году — руководитель театра «Практика» — прим. ред.): он сам гений и вырастил если не гениев, то людей, к этому близких. Ну и самарские ребята тоже. Например, курс Ирины Сидоренко в «кульке» — мне нравятся их спектакли. Кстати, ходить на них не только интересно, но и дешево.

Есть мощные чуваки, которые занимаются не театром, но культурой в широком смысле: Серега Кривчиков (режиссер «ВолгаФеста» — прим. ред.), Настасья Явцева (самарская поэтесса — прим. ред.). Классных драматургов просто неописуемое количество — жаль, что драматургию сейчас вообще не читают. И даже всякие завлиты продолжают говорить, что все современные пьесы — про проституток и наркоманов. Ну нет таких пьес, не встречаю я их — даже обидно. Сегодня пространство драматургии может предоставить абсолютно все, что способно дать искусство, — есть даже пьеса, написанная целиком цифрами («Индивиды и атомарные предложения» — прим. ред.). Театр может и взрывать, и утешать — да что угодно.

К примеру, в апреле мы будем представлять проект о судах за репосты

— Существуют ли лекала и тематические тенденции? Например, кажется, за несколько лет возникло энное количество пьес про роман учителя и ученицы: «Сучилища», «Евгений Онегин честное слово», «Сельский учитель», «Русский и литература».

— Я такого не заметил. Из названных хайповая только «Сучилища», еще на ум приходит «Научи меня любить» — остальные в целом прошли незамеченными. Так что, наверное, можно говорить о когнитивной ошибке: из всего массива современных пьес это абсолютно незначительная цифра. Вот в том году была тенденция на подростковую тему, потому что произошла целая куча соответствующих событий: псковские подростки, группы смерти. Хайп на эту тему — как маркер изменений общества. Отсюда же — тенденция феминистской пьесы.

— То есть нет рецепта драмы, которая стопроцентно зайдет и выстрелит?

— На 2019-й год нет. Но мне кажется, ощущается нехватка хорошей социально-политической пьесы. Притом, что поводов — миллион. В апреле мы будем представлять проект о судах за репосты.

— В сызранской драме чуть не сняли спектакль из-за надписи на афише «Кошмарный сон чиновника в 2-х действиях».

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Все театры находятся в сложном положении, особенно муниципальные: им надо угождать требованиям по посещаемости и проданным билетам, причем любая бабушка может написать жалобу — и чья-то голова полетит. Такое положение действительно душит. Но если авторы не пишут, исходя из невозможности постановки, в этом нет ничего хорошего: мы же не обслуживаем домик с колоннами, мы должны быть художниками. Драматург должен угодить себе, сделать то, что требует сердце.

— А у тебя нет такой потребности?

— Есть, и огромная, но не получается. Я же драматург не совсем начинающий, и у меня уже сидит на подкорке мысль «хочу, чтобы это поставили». Хотя, мне кажется, я практически перестал об этом думать. У меня большие амбиции в подростковой драматургии: я хочу делать такой театр, который фанил бы меня, когда я был подростком, а я был очень искушенным пацаном. И тут я действительно прикидываю: «Так, мне нужно создать текст, который, с одной стороны, будет игровым и понятным, с другой — многослойным и предельно актуальным, с третьей — богоугодным». Со взрослыми пьесами все иначе — пишу, как душа пожелает, взрослых не жалко.

Мне кажется, моя совесть чиста: я сделал много документальных и исторических проектов, которые можно отнести к «гражданскому театру», которые ходили на грани и часто взрывали — или хотя бы пытались.

— Есть исследование, что в театры ходит 4% населения. Современка часто предлагает «непричесанных» персонажей, и зачастую эти зрители в шелках и бусах видят на сцене не себя, а страшные сказки про маргиналов и подростков, которые матерятся.

— Я с тобой не соглашусь. Драматургия маргиналов осталась в девяностых, в эпоху условного Сигарева (Василий Сигарев — режиссер и драматург, автор известной психологической драмы «Волчок» — прим. ред.). Сейчас из подобных текстов могу назвать только очень классную работу «Ракитянка», в которой вылезает вся хтонь России. Только ради такого и стоит заниматься искусством. Зачем нужны эти эстетические поглаживания? Если хочешь, чтобы все было красиво и аккуратно, иди в театр Куклачева.

Что касается четырех процентов, то нельзя сказать, что их составляют сплошь бабушки. В Москве в театр ходит огромное количество богемно-буржуазной молодежи — это же дико модно. Зрители «Гоголь-центра» — молодые креативные люди. Еще при любом бюджете можно сходить в «Док» или в «Трансформатор». Мне кажется, нарождается новая культура театра и неизменная страта бабушек вымывается. Так что спрос на нас, борзых и молодых, сохранится и продолжит расти независимо от того, будет государство нас поддерживать или нет.

— Смотри, вот я выхожу на остановке и вижу рекламу драмтеатра — «Барышня-крестьянка», «Лев зимой», «Корсиканка» и Ladies’ night. Почему в Самаре, за исключением пары театров, не ставят актуальную драматургию?

— Ну, во-первых, это театры, которые зарабатывают деньги. Хотя если уж говорить о похабщине, которую часто приписывают современке, то Ladies night — это образец самого безвкусного и гадкого, что можно представить в театре.

— А ты смотрел местные постановки?

— Я не видел самарский Ladies night, но это — притча во языцех, которая ходит по всем театрам страны, как и Рэй Куни (английский драматург и актер — прим. ред.) — это же просто треш. Однажды в Курске мы с другом пошли на спектакль по его пьесе: какой-то там любовник, которого убивают, все трахаются — и бабушки сидят счастливые. Потому что напрямую же это их не касается, так — щекочет, но не ранит.

Ситуация с Самарой не уникальна. Чтобы сложилась хорошая театральная культура и предложение, нужно, чтобы был пассионарий, который это дело запускает. Екатеринбургу повезло с Колядой, который очень грамотно выстроил менеджмент: половина спектаклей — для зарабатывания денег, половина — для искусства. В итоге театр выплывает.

В Самаре пока ничего такого не происходит, и это грустно. Наши театры абсолютно законсервированные, ни с кем на связь выходить не хотят. Когда в 2017-м я делал свой первый фестиваль «Первый драфт+Ремарка» — а это коллаба с мощным конкурсом, две пьесы из него потом были признаны пьесами года — и хотел вступить в сотрудничество с самарскими театрами, чтобы работать с их актерами и площадками, меня даже ни разу не пустили к администрации. Я передавал пресс-релиз через вахтершу. Мне не ответили ни на одно письмо, которое я отправил на почту. Так что это не со мной надо разговаривать о том, почему они такие, а у них спрашивать. Я не знаю.

— У тебя много работ, связанных с определенными локациями. Взять тех же «Братьев», «Прислоняться». При этом ты живешь в Кошелеве. Не было мысли написать пьесу про свой район?

— Это очень интересная концепция с драматургической точки зрения: если верить Варламову, нас там скоро ждет апокалипсис. У меня нет потребности высказываться конкретно про Кошелев, но сейчас я пишу про новые районы в целом — где стоят высотки, а вокруг них пустота, где кроме торгового центра некуда пойти.

— Твой текст также стал частью огромного променад-спектакля Всеволода Лисовского «Неявные воздействия», который проходил на улицах Москвы. Такой проект реально провернуть в Самаре?

— Конечно, и самое главное — на него пойдут люди. Когда мы делали «Прислоняться», Никита убеждал меня, что спрос будет, главное предложить что-то свежее, даже неважно, театр это или нет, — люди хотят чего-то клевого. И спектакль получился очень окупаемым — притом, что не был особо коммерческим: маленькие группы, немного показов, цена за билет должна была отбить аренду наушников и гонорар актрисы, которая озвучила проводника. Но люди выходили восторженные, советовали друзьям — и те шли. И если сверху не будут давить, как это сделало самарское метро, если появится больше режиссеров, которые готовы будут делать живое и классное, — люди будут ходить.