807

Степан Поливанов: «Мне приходилось объяснять героям, что это фильм про юность, а не политическое расследование»

Текст: Люба Саранина

11 октября в кинотеатре «Художественный» покажут фильм Raving Riot — документалку о двухдневным рейве перед зданием грузинского парламента, который прошел в 2018 году. Денс-протест стал ответом молодых жителей Тбилиси на попытку государства вторгнуться в новую культуру: перед этим полицейские устроили рейды в местных клубах, включая главную техно-площадку Bassiani.

Свидетелем тех событий стал 25-летний российский режиссер Степан Поливанов: в своем фильме он показал сам рейв, политиков и музыкантов, а также «очаровательных тусовщиков», которые борются за свободу своей страны. Главред «Большой деревни» Люба Саранина поговорила со Степаном о том, как он оказался в центре техно-замеса и почему его кино — о юности, а не о политике.

— Расскажи, с чего все началось? В своих интервью ты упоминал, что фильм родился буквально случайно.

— Мы с моими подругами Ариной Носковой и Идой Ивановой поехали в Грузию просто отдохнуть и, может быть, поснимать что-то про грузинское техно, о котором сейчас так много говорят. Мы лениво тусовались и потихоньку знакомились с людьми. В частности, встретили Анну Саруханову, которая в итоге стала еще одним продюсером фильма.

12 мая мы решили пойти потанцевать в Bassiani — и по дороге увидели кучу полиции. Стали спрашивать, в чем дело. К тому моменту мы успели подружиться с несколькими грузинами, и они объяснили, что прямо сейчас проходит рейд. Оказавшись возле клуба, мы начали снимать происходящее на айфоны — хорошей камеры у нас с собой не было.

Казалось странным, что из-за рейда около двух тысяч человек вышло к самому клубу той же ночью, а буквально на утро эта толпа маршем двинулась по улицам Тбилиси к парламенту — и начался рейв.

— А как любительская съемка переросла в профессиональную?

— Уже на следующий день после рейда Ида каким-то волшебным образом нашла Лешу Елагина — прекрасного оператора из Москвы, который случайно оказался в Грузии по своим делам. С ним мы и отсняли рейв у парламента. Все было довольно спонтанно: мы поехали в Грузию с абстрактной идеей, а потом — бабах! — и получилось вот так. Это большое везение для нас как для авторов.

— Каковы были причины протеста? Что происходило до вашего приезда?

— Все началось с того, что несколько подростков в Тбилиси умерли из-за наркотиков: они купили вещество, в котором содержался фентанил — сильнейшее обезболивающее, которое опасно даже в самых щадящих дозах. Видимо, после таких событий у общества был запрос на решение этого вопроса, и полиция начала рейды.

— Тем не менее, ты решил не показывать это в фильме. Почему?

— Мы решили не погружаться в эту тему. Но не потому что считаем, что она не важна, а потому что наше кино немного о другом. Если бы мы начали исследовать политические причины рейдов, проводить журналистское расследование, как будто мы условный «Нью-Йорк таймс», фильм надо было бы делать совсем иначе — и нашим очаровательным грузинским тусовщикам, которые пьют вино в парках, не осталось бы в нем места.

Наше кино во многом про политику. Да и как от нее уйти, если один из героев — министр внутренних дел Грузии. Но тем не менее, мы не пытались погружаться в это слишком глубоко. Картина, скорее, все-таки про культуру, юность — про какие-то более вечные темы.

Если бы мы начали проводить журналистское расследование, нашим очаровательным тусовщикам не осталось бы в нем места

— Одна из объективно сильных сторон фильма — подбор героев. Расскажи, как вы их искали — в частности, тех самых очаровательных тусовщиков.

— У нас есть персонажи, проходящие условной красной линией через весь фильм: это ребята в возрасте около двадцати лет. С ними мы встретились еще до съемок фильма — можно сказать, нашли героев в «Тиндере». Я там познакомился с одной девчонкой, а она познакомила нас со своими друзьями, которые потом и появились на экране.

— Чем тебя удивило это поколение?

— Они необычайно смелые. У нас в стране большой уровень скепсиса ко всем протестам, все спрашивают: «Зачем это нужно?». А для грузинской молодежи в мае прошлого года было очевидно — да, надо выходить и протестовать. Для них все выглядело так: клубы — наше безопасное место, мы понимаем, что вы полиция и вам надо бороться с наркоторговцами, но не надо врываться с автоматами, пока мы тусуемся.

— При этом на последних кадрах твоего фильма видно, что ребята не довольны результатом своих протестов.

— Незадолго до премьеры на Beat Film Festival в Москве мне нужно было вернуться в Тбилиси, чтобы отснять пару кадров, и я встретился с несколькими героями. Они действительно были разочарованы, запутаны, думали: «А стоило ли оно того вообще?». Мне кажется, поэзия истории как раз в том, что это большой протест, который привел к конкретным результатам, но по сути был организован детьми. Они очень молоды, они не профессиональные политики, которые умеют играть в игры престолов. Это юные идеалисты, которые сталкиваются со взрослой реальностью и понимают, что все не так просто.

Что особенно интересно, одним из их главных требований была отставка министра внутренних Георгия Кахария. И он в итоге действительно покинул свой пост — но только потому, что стал премьер-министром. Люди были разочарованы, многие волновались из-за того, что участвуют в этом фильме, говорили: «Зачем? Мы же ничего не добились». И мне приходилось объяснять им, что это фильм про юность, а не политическое расследование. Не хочу уходить в кавказские стереотипы, но все они — боевые ребята с горячей кровью.

Поэзия истории в том, что большой протест, который привел к конкретным результатам, по сути был организован детьми

— Чего не хватает российским ребятам, чтобы быть такими же боевыми?

— Мы разговаривали с одним британским журналистом, который давно живет в Грузии и освещает местные события, он очень хорошо сказал про это. Грузия — это маленькая страна, и если ты кого-то репрессируешь, то не абстрактного человека, а своего друга, кузена, знакомого знакомого. В России, если я слышу о беспределе в Москве, но сам живу где-нибудь на Дальнем Востоке, я, конечно, думаю, что это ужасно, но моя эмоциональная реакция намного меньше, чем в случае, если бы такое произошло с кем-то из моих близких. Поэтому в Грузии моменты подобных репрессий бьют гораздо мощнее и сильнее отзываются в людях — они чувствуют, что это что-то личное.

— На рейве у парламента были только молодые люди?

— Конечно, это история не только про техно и тусовки. Были и взрослые — например, один из героев нашего фильма, бывший министр иностранных дел Грузии Георгий Хоштария. Он объяснил, что если в его стране происходит что-то подобное, если кто-то покушается на свободу жителей, они идут протестовать. В частности, он рассказал, что в День независимости Грузии в 1989 году, когда на той же площади у парламента произошло столкновение с советскими войсками, их встречали танцами и пением. Он сказал красивую фразу: «Мы танцевали, а потом дрались».

Сейчас в Грузии все немного волнуются из-за текущей политической системы. Я не эксперт в геополитике, но у меня есть надежда, что они все преодолеют. У них есть некий инстинкт протестовать и справляться с такими вещами.

Грузия — маленькая страна, и если ты кого-то репрессируешь, то не абстрактного человека, а своего друга, кузена, знакомого знакомого

— Почему именно техно в Грузии стало настолько важным?

— А почему нет? Грузия всегда была очень яркой. Когда гуляешь по Тбилиси, видишь старые красивые дома и все такое, но современные модные бары или граффити на стенах тоже потрясающе красивы. Мне кажется, что техно в Грузии сейчас — просто еще одна итерация того, что может сделать эта творческая страна.

Ну а вообще я вижу связь еще и с политическими причинами. Одна из национальных идей Грузии сегодня состоит в том, что они хотят уйти от наследия СССР и приблизиться к Европе. Возможно, здесь также играет роль берлинский опыт, где на развалинах советского прошлого возникла удивительная культура электронной музыки.

— Раз ты сам ходишь на техно-вечеринки, то мог наблюдать историю команды «Армы» в 2017 году (рейв по случаю девятилетия лейбла Arma17 был отменен, подробности можно прочитать по ссылке — прим. ред.).

— Я попал всего на один их рейв, меня это особо не задело, но я слышал про истории и с «Армой», и с «Рабицей» (московский клуб закрылся в 2017 году после очередной облавы — прим. ред.) и с «Аутлайном» (фестиваль электронной музыки был отменен в 2016 году за несколько часов до начала — прим. ред.).

— Как ты думаешь, почему никто тогда не вышел на защиту той же «Армы»? Снова история про то, что меня это не касается — и ладно?

— Когда у нас были показы на Beat Film, у зрителей была реакция в стиле: «А что так можно было?». Возможно, никто не защищал «Рабицу» и «Арму» не потому, что людям было страшно. Возможно, им просто в голову не приходило, что из-за такого вообще можно пойти протестовать. Несмотря на весь беспредел, люди думают, что рейды в клубах — это часть сделки, и это нормально. А в Грузии это не норма.

Несмотря на весь беспредел, в России люди думают, что рейды в клубах — это нормально. А в Грузии это не норма

— Окей, а что насчет рэпа? Можно ли говорить, что сегодня он занял в России такое же место, как техно в Грузии? Взять хотя бы перформанс Оксимирона #сядьзатекст в поддержку политзаключенных. Может ли рэп стать объединяющей силой в нашей стране?

— У меня нет четкого ответа, потому что для меня это очень разные стили музыки. Да, была очень красивая история, когда задержали Хаски, и рэперы устроили большой концерт с участием Басты, Нойза и Оксимирона. Но сложно проводить параллели. У рэпа и техно довольно разная специфика. Рэп больше завязан на конкретной личности, на исполнителе, а техно — на коммьюнити, которое держится вокруг него. Те люди в Грузии, которые ходят на вечеринки в клубы, — это уже готовое сообщество, и как раз поэтому там случились протесты. Когда какой-то постоянный гость Bassiani читал, что сейчас в клубе идут рейды, он сразу понимал, что его друзья точно там и их надо идти спасать. Я не уверен, что такое комьюнити есть вокруг хип-хопа.

— А что ты сам слушаешь?

— Подкасты в основном. У моего плейлиста нет единого жанра, я редко слушаю музыку в фоновом режиме — обычно я делаю это с какой-то целью. Например, мне нужно вдохновится для монтажа, и я слушаю музыку, как-то с этим связанную.

— С фильмом вышло примерно так же?

— Процесс работы с музыкой для фильма был очень интересным. Я просто заходил на грузинский Soundcloud в поисках саундтреков и находил много прекрасных вещей. Так я наткнулся на электронную музыкантшу Аннушку Чхеидзе. Мне очень понравились ее треки, и оказалось, что она была на тех же самых протестах, и, конечно же, знакома с нашим продюсером Анной Сарухановой. Я поехал в Грузию, чтобы попросить ее стать композитором нашего фильма, и она написала для него оригинальную музыку.

— А что насчет грузинских музыкантов, которые стали героями фильма?

— С этим нам тоже помогла Анна Саруханова. Она очень погружена в грузинскую тусовку и знает абсолютно всех. Например, есть группа Kayakata — одна из самых популярных рэп-команд в стране, и мы очень хотели поймать их и отснять. Это вылилось в настоящее приключение: мы долго искали солиста, уже отчаялись, и в итоге он просто написал: «Анна, я в Батуми, приезжайте». Мы посреди ночи поехали на маршрутке в Батуми, катались с ним на квадроциклах и получили замечательное атмосферное интервью.

Каждый разговор давал почву для новых встреч. К примеру, мы брали интервью у Ники Мачаидзе — музыканта, который стоит у истоков грузинской электроники, и он посоветовал нам Michailo — диджея, который пишет музыку прямо в тюрьме.

— В 2016 году ты выпустил фильм «Переверни пластинку», посвященный истории винила в России. Твоя новая документалка вышла спустя три года, и она снова о музыке. Тебе действительно так близка эта тема?

— Смешно вышло: оба проекта запустились случайно, и то, что я снял уже два документальных фильма про музыку, просто совпадение — и в этом, мне кажется, вся красота.

Когда мне было 20 лет, Роман Навескин вместе с Ариной Носковой решили открыть виниловый лейбл. Он предложил мне поснимать видосы про небольшие виниловые магазины — просто чтобы набрать контент для паблика вконтакте. После первой же съемки мы подумали: «Вау, это интересно, а давайте сделаем целый фильм о виниле в России».

Вообще у меня странные отношения с музыкой. Я снимаю о ней второе документальное кино, но особо хорошо не разбираюсь ни в виниле, ни в грузинском техно. Опять же, мне хочется думать, что это плюс: именно из-за того, что я пришел в музыку по ходу дела, мне хочется делать кино про что-то, кроме нее. Возможно, я просто оправдываю то, что начинал снимать, не шаря в том, про что снимаю, но, мне кажется, это правда неплохой подход.

— Ты упоминал, что бывал на митингах в России. Насколько это разные эмоции — быть на протесте в России и в Грузии?

— На митингах в России бывает страшно. Очевидно, что тебя могут задержать или просто побить, — но при этом я знаю правила. Знаю, что если рядом ОМОН, надо вести себя спокойно и, например, не бегать. А в Грузии я не очень понимал, по каким правилам все это работает. Особенно на второй день рейва у парламента, когда туда пришли местные националисты. Пришли, чтобы бить рейверов, потому что они такие все…не соответствуют традиционным ценностям. В то же время полиция, против которой по сути и был организован этот протест, стояла и защищала протестующих от ультраправых ребят. Это похоже на ошибку системы. Когда я был там, у меня было ощущение: «Так, окей, я не понимаю, как это работает, кого здесь надо бояться?». В итоге, когда министр извинился перед рейверами, полицейские вывели их через задний двор парламента, рассадили по автобусам и развезли в разные части города, чтобы их не дай бог никто не тронул.

Конечно, в день рейдов действительно задерживали людей, и это было похоже на российский опыт, — и все же задержаний было меньше.

— Твой фильм выходит в самое актуальное для него время в России — во время протестов по «московскому делу». Считаешь ли ты этот момент удачным для показа? Не хотелось ли тебе переждать его и выпустить фильм позже?

— Это совпадение, но мне нравится, что все вышло именно так. Зачем пережидать? Если наш фильм сможет сделать какое-то политическое высказывание о том, что протестовать — это нормально, я буду рад.

Разумеется, исключительно из моих корыстных интересов я хочу, чтобы мое кино выстрелило. Но будет круто, если при этом оно передаст мысль о том, что протестами можно чего-то достигнуть, и подготовит людей к тому, что это не будет безусловная волшебная победа, когда завтра небо резко станет голубым. У нас нет цели сделать агитку с призывами выходить на улицу, но сам месседж кажется мне очень важным.

После премьеры Raving Riot в Москве я, конечно же, тщеславно проверял соцсети, читал, что там пишут. Зрители проводили довольно много параллелей с делом Голунова, которое как раз тогда разворачивалось. Это было очень странное ощущение, что фильм, который делался так локально, внезапно резонирует с большими политическими событиями в другой стране.

— Повторюсь, между премьерами твоих фильмов — три года. Чем ты занимаешься помимо кино и какой будет твоя следующая работа?

— Между фильмами я снимаю небольшие рекламные ролики, а также делаю компьютерную графику — и именно на этом в основном зарабатываю.

Сегодня мне интересно заняться игровым кино: у меня в нем немного опыта, но очень хочется погрузиться в эту тему. Вместе с тем мне по-прежнему интересны документальные фильмы, и если все пойдет хорошо, вскоре я приступлю к еще одному проекту для студии Stereotactic — тоже про музыку.

Сейчас мне нужно чуть-чуть выдохнуть и понять, что, блин, произошло. Это странное ощущение, когда ты видишь, как люди почему-то покупают билеты на фильм. Они пойдут в кинотеатры в других городах — например, в Самаре — и будут смотреть мое кино.

— Ну, согласись, ничего странного в этом нет. Люди понимают, что происходит в их стране, и хотят увидеть, как бы это могло быть. Тем более, кейс Грузии уникален для постсоветского пространства.

— Ну, конечно, это понятно. Удивительно то, как это воспринимают в России. Летом я немножко покатался по Европе, и знакомясь с людьми, иногда рассказывал им, чем занимаюсь и какое кино снимаю — вот, мол, были рейды в клубах, начался рейв у парламента. И все такие: «Ну, окей, это интересно». Без особых эмоций. Когда ты говоришь об этом в России, то слышишь: «Вау, офигеть, как так можно было, это фантастика». Сегодня мы хотим поскорее устроить показ в Грузии и очень ждем момента, когда увидим реакцию участников событий.

Во всероссийский прокат фильм Raving riot выйдет 24 октября