3000

«Мы не обсуждаем подготовку к смерти — мы разговариваем про жизнь»: психолог о работе в онкоцентре

Текст и фото: Ксения Якурнова

На любой стадии рака человеку, столкнувшемуся с этим заболеванием, важно, чтобы рядом был специалист, готовый выслушать и дать совет. Юлия Русских, психолог в самарском онкоцентре, рассказала, как ей удается не перенимать боль своих пациентов, какие вопросы чаще всего задают на сеансах и о чем хотят поговорить люди перед смертью.

Мечты о профессии и первая работа

Стать психологом я мечтала еще со школы: в классе периодически проводили психологические тестирования, и я воспринимала их как волшебство, потому что не могла понять, как можно узнать особенности характера чужого человека, задав ему всего несколько вопросов. Кроме того, я была очарована самой личностью нашего психолога: специалист в школе была красивой и умной, и я считала, что все психологи такие. Ну и наконец, после очередного тестирования на профориентацию мне сказали, что мне близка сфера «человек-человек», то есть работая с людьми я буду чувствовать себя комфортно.

Юлия Русских

После окончания школы я поступила на психологический факультет Самарского госуниверситета и уже на третьем курсе начала работать по специальности. После второго у нас была производственная практика — проходить ее можно было либо в центре «Семья», о котором студенты психфака знали практически все, либо в частной наркологической клинике. Я с детства склонна к авантюризму, поэтому сразу же согласилась на второй вариант: для меня это было что-то новое, неизведанное, сложное — и потому интересное. Через две недели мне предложили остаться на постоянной основе. В общей сложности я проработала там около шести лет — сначала в психодиагностическом отделении, потом с пациентами и их родственниками. Параллельно я вела частные психологические консультации, а после окончания университета повышала квалификацию на курсах.

При этом все время я занималась именно клинической психологией: была либо сопровождающим психологом, который дополняет работу врача, либо организующим, который мониторит работу клиники. Клиническое направление мне более понятно, чем например, семейное: здесь нет места фантазиям.

Интерес к работе в онкоцентре и непонимание в семье

После ухода из наркологической клиники в 2018 году, я узнала, что есть вакансия психолога в онкоцентре. Захотела устроиться туда — и столкнулась с непониманием и в семье, и среди друзей. Мои близкие и знакомые говорили: «Юля, куда ты собралась? Зачем? Там же тяжело!». Приходилось объяснять, что практически у всех людей, которые лечатся, есть хотя бы небольшой шанс на выздоровление, и я могу их в этом убедить.

Многие спрашивают, почему я не выбрала частное консультирование. Во-первых, для этого нужны помещение, маркетинг, реклама — в общем, все то, чего у меня нет и чем я не хотела бы заниматься. Во-вторых, добиться успеха в свободном плавании — зарабатывать и при этом развиваться в профессии — получается только у единиц.

Устраиваясь в онкоцентр, я проходила несколько собеседований — с заведующей центра и с предыдущим психологом, который передавал мне свой многолетний опыт и принимал экзамены, демонстрирующие мои профессиональные знания, навыки и представления о работе психолога с онкобольными. Такая сложная система приема для подобной должности абсолютно оправдана: специалист, который хочет ее занять, должен иметь определенный уровень профессионального и личностного развития, и если человек никогда не работал в клинической психологии, он может просто сломаться на такой работе.

Первый рабочий день и умение ставить границы

После собеседований я сразу вышла на работу. Никакие курсы по онкологии я не проходила, просто читала специализированную литературу. Я ни в коем случае не могу конкурировать по уровню знаний ни с онкологами, ни с другими докторами: у меня есть лишь общее представление о болезнях, а в узконаправленные вопросы я стараюсь не лезть и перенаправляю их доктору.

У меня не было никакого страха перед тем, с чем мне предстоит столкнуться на новом месте работы: для меня вообще нет особой разницы между пациентом с онкологическим заболеванием или психиатрическим. Я взяла за правило, что прежде всего ко мне на прием приходит человек со своими переживаниями, а только потом — с болезнью.

Моей первой пациенткой была девушка, которой не так давно поставили онкологию. Из-за этого у нее были шок, отрицание, страх, тревога — она не понимала, как жить дальше с таким диагнозом. Я запомнила ее лучше, чем всех остальных пациентов первого дня, потому что она была красивая, классная, интересная. Мы потом работали несколько месяцев: она смогла выбраться и пройти три этапа лечения. Сейчас у нее все хорошо — периодически заглядывает ко мне в гости, рассказывает о своей жизни после процедур.

Дома, после первого рабочего дня, я чувствовала лишь естественную усталость — просто потому что приходилось адаптироваться к новому месту работы. Например, первый месяц я ходила по одному пути от гардероба до кабинета, потому что боялась потеряться. Но вот усталости от самих сеансов не было — за время работы я научилась проводить границу между своей жизнью и проблемами пациентов.

Да, я в любом случае включаюсь в процесс, но не становлюсь его полноправным участником. На работе я как бы разделена на две половины: с одной стороны, позволяю себе плакать и смеяться вместе с пациентом, а с другой, четко просчитываю, что я делаю и зачем, ведь все, что я говорю, накладывает отпечаток на человека, и я несу за это ответственность.

Я никогда не хотела отказаться от своей работы, но с эмоциональным выгоранием, конечно, сталкивалась. Как говорится, у каждого психолога есть свой психолог. Я могу прийти домой и рассказать семье о своих переживаниях — хорошо, что мои родные все понимают.

Формат психологических встреч и вопросы от пациентов

Занятия с психологом в нашем центре не являются обязательными, к ним никого не принуждают — лечащий врач может только предложить такую возможность, оставляя выбор за пациентом. Люди приходят сами. Кто-то обращается ко мне сразу после того, как узнает свой диагноз, кто-то в процессе лечения, а кто-то даже после окончания курса. Потребность в помощи психолога в принципе больше зависит не от стадии развития заболевания, а от эмоционального состояния человека: у одних повышается тревожность, другие постоянно плачут или чувствуют себя потерянными. Некоторые приходят, чтобы разобраться, как жить дальше, а некоторые задаются вопросом «как я жил до этого». Одним словом, случаи очень разные.

В среднем в день у меня от пяти до девяти индивидуальных консультаций. Они бывают единичными, когда пациент приходит в конкретной проблемой и мы успеваем решить ее до конца встречи, и комплексные, когда психологическое сопровождение длится в течение некоторого времени. Есть и групповые занятия. На них мы с пациентами обсуждаем волнующие вопросы, используем арт-терапевтические и телесно-ориентированные техники. Мне важно добиться релаксации, и я применяю для этого различные средства — от рисунков и лепки до прослушивания музыки.

Иногда после нескольких консультаций человек перестает приходить на встречи — и здесь для меня как специалиста важно понять, чем вызвана такая реакция — личными предпочтениями или эмоциональным состоянием, когда пациент погружается в депрессию. Таких людей я убеждаю в необходимости дальнейшей работы с психологом: рассказываю, для чего она нужна и какие изменения могут произойти в результате. Чаще всего мои аргументы действуют и приводят к компромиссам.

Людям необходимо иметь возможность выговориться — это помогает снизить напряжение, а значит, априори полезно. Постоянно держать все свои проблемы в себе очень тяжело: это отнимает столько сил, что у людей порой просто не остается энергии на то, чтобы выздороветь. При этом вопросы, которые мне задают, далеко не всегда касаются диагноза и лечения — гораздо чаще со мной консультируются по поводу личностных взаимодействий и семейных отношений. Например, ко мне приходила женщина, которой было важно наладить отношения с ребенком-подростком.

Иногда ко мне за помощью обращаются родственники пациентов. Они приходят с разными вопросами: как помочь близкому, как его поддержать, как подтолкнуть к дальнейшему лечению. Правда, для всех, кроме самих онкобольных, мои консультации платны.

Сопровождение умирания и переживание смерти пациентов

В моей работе есть и такой тип практик, как сопровождение умирания. При этом с людьми, которым остается несколько недель или месяцев, мы не обсуждаем подготовку к смерти или похороны. Наоборот, мы разговариваем про жизнь — про то, что еще можно успеть сделать и какие впечатления получить. Сеансы строятся очень индивидуально: кем-то мы работаем над страхом, с кем-то стараемся отпустить давние обиды.

Летом 2019 года у меня на приеме был молодой человек, которому диагностировали опухоль мозга. Зимой я видела заключение докторов о том, что ему остается недолго, он уже не мог себя обслуживать, близкие фактически с ним простились — а в этом июле он приходил ко мне сам. Мы долго разговаривали, смеялись, он спрашивал, как ему лучше тренировать память и внимание. Я восхищена этим человеком и уверена: если бы тогда, зимой, он опустил руки, то не прожил бы так долго. Сейчас его уже нет с нами, но он сумел продлить свою жизнь.

Был и другой случай — когда молодой парень, наоборот, хотел поскорее умереть. На сеансе он рассказал мне, что у него есть маленький ребенок и жена, которая все время разрывается между ним и малышом. Он пытался объяснить ей, что ребенок важнее, и хотел побыстрее уйти, чтобы облегчить ей жизнь. В тот день, когда это случилось, мне было грустно, но грусть была светлой.

Уход любого пациента с онкологией — это боль, а не радуги с единорогами. Но я стараюсь не пропускать ее через себя — погрустить и отпустить. Несмотря на то, что я часто сталкиваюсь со смертью, не могу сказать, что десятая или двадцатая воспринимается легче, чем первая. Я всегда грущу, но вместе с тем понимаю, что смерть неизбежна, особенно в моей работе.

Знаки благодарности и результаты психологической поддержки

За свою работу я получаю не только слова благодарности от своих пациентов и их родных, но и подарки, сделанные своими руками. Так одна женщина, которая долгое время лечилась в радиологическом отделении и приходила ко мне на группу релаксации, под конец наших встреч подарила мне салфетку, связанную крючком. Теперь она украшает полку в моем кабинете.

Самое главное для меня, что после сеансов почти все люди уходят другими: у кого-то меняется выражение лица, кто-то напрямую признается, что ему стало легче. Другие после разговора со мной понимают, что у них еще многое впереди.

Например, я хорошо запомнила одну девушку. Когда мы с ней впервые встретились, то не могли спокойно разговаривать: у нее постоянно текли слезы. Она была уверена, что вся ее жизнь — это серое пятно без единого просвета. А буквально три недели назад, после курса психологических сеансов, она заглянула ко мне в кабинет, и я ее просто не узнала: у нее выросли шикарные волосы, улыбка растянулась по всему лицу. Она зашла и сказала: «Как здорово, что вы научили меня себя хвалить!»

После таких моментов я все больше убеждаюсь в том, что людям с онкологией нужно и важно обращаться к психологу, потому что постановка диагноза, специализированное лечение — это стресс для организма, личности и родных. Для того, чтобы пациент сумел пройти все стадии болезни: шок, отрицание, агрессию, депрессию, принятие, которые иногда длятся неделю, а иногда годы, нужно, чтобы рядом был кто-то, кто в любой момент может помочь. И именно таким помощником становится психолог. Когда человек получает эмоциональную разгрузку, ему легче двигаться вперед.