1300

Миша Лебедев: «Самара — модный город, а отношение к театру бабуськино»

Текст: Катя Мокшанкина Фото: Ксения Якурнова

В недавнем материале о современном театре в Самаре местную «Драму», увы, не называли в числе актуальных, зато имя главного режиссера Миши Лебедева неоднократно прозвучало в категории «Надежда». В феврале на экспериментальной площадке драмтеатра выходят сразу две его премьеры. «Большая деревня» встретилась с Мишей и узнала, почему здесь трудно экспериментировать, как молодой режиссер ищет пути коммуникации со зрителем и почему он до сих пор не чувствует себя Михаилом.

— Сейчас вы работаете режиссером, но после учебы долгое время служили актером в Пермской драме. Расскажите, с чего все начиналось.

— После школы я собирался поступать в Москву, но родители не пустили. Тогда я пошел в мастерскую к Виктору Афанасьевичу Ильеву. Он преподавал режиссуру в институте культуры в Перми, но на первом курсе сказал мне: «Может, ты будешь артистом?» — и в итоге я почти не делал самостоятельных работ, а участвовал у однокурсников как актер.

Еще учась в Перми, мы с другом в летние каникулы уехали поступать в Питер к Спиваку. Друг поступил, а во мне в силу моего наглого поведения педагоги, видимо, были не уверены и взяли вольнослушателем. Я так походил месяц, сказал: «Хрень какая-то!» — и уехал обратно в Пермь.

А на третьем курсе меня взяли играть в театр, и учеба, по большому счету, на этом закончилась — я сразу очень плотно вошел в работу. В тот момент назначили новое руководство, и новое хотело за два-три года полностью поменять репертуар. Выпускалось по восемь-девять премьер в год, и в львиной доле я принимал участие.

— Какие роли вы играли? Было какое-то амплуа?

— Я типа был «молодой герой»: играл Валю в «Изображая жертву», главного героя-пройдоху в комедии Гольдони, летчика Ян Суна в «Добром человеке из Сезуана», Славку из «Пяти вечеров»…

— Репертуар вам нравился?

— Мне было по кайфу работать. Там многие не очень любили нового режиссера Бориса Мильграма, но мы с ним нашли общий язык: он как-то так объяснял понятными для меня словами, но непонятными никому другому.

Поработав так несколько лет, я с моей дамой поехал в Москву — даже пробовал поступать на курс к Серебренникову, но тоже не случилось.

— В Москву поехали на вольные хлеба или прицельно на конкретное место?

— Мне все пророчили счастливую кинокарьеру. Опять же случай: последнюю премьеру, которая выпускалась со мной в Перми, посмотрела московский киноагент, и она взяла меня к себе. Первые полгода в Москве она меня везде старалась пропихнуть — причем в полный метр, на серьезные роли. Даже к Звягинцеву вроде я пробовался. Но кажется, заметив меня в спектакле, она подумала, что я вот такой и в жизни, и видела меня немного не в «моих» ролях.

— А чем зарабатывали?

— Не хочу об этом говорить, это черная полоса в моей жизни. Я работал в еврейском театре — с моим хавальником мне была туда прямая дорога. И это было ужасно.

— В какой момент вы решили стать режиссером?

— Ну, не было такого, что в какое-то утро я проснулся и: «Нет, я должен стать другим человеком!». Все развивалось очень постепенно, а поступление вообще получилось случайным. В 2011 году, когда горели торфяники и в Москве было невозможно находиться, мы поехали к друзьям в Питер просто пересидеть. Я встретился с тем однокурсником, который поступил в свое время к Спиваку, и он говорит: «Фильштинский набирает». И я такой: «Да ладно?».

— А почему хотелось к Фильштинскому?

— Ну потому что он крутой. В общем, я пошел в академию — и это был последний день отборочных туров, когда обычно уже понятно, кого берут, курс фактически укомплектован. Я напросился одиннадцатым в последнюю десятку на прослушивание (в театральном на прослушивании в аудиторию запускают по десять человек — прим.ред.), приперся в шесть вечера. На меня посмотрели, как на идиота… Я даже не знал, что Фильштинский набирает именно режиссеров — это был его первый и единственный набор на режиссуру, до этого он выпускал только актеров. Меня послушали и взяли сразу во второй тур. Так я поступил на курс.

У нас учились люди от 25 лет до 41 года, а Вениамин Михайлович привык работать с 16-летними выпускниками и воспитывал соответствующими методами: заставлял писать объяснительные или, если ты опоздал на пять минут, на целый день выгонял с занятий. У всех, кто учился платно, возникал вопрос «Вы это серьезно?». Или я, когда только поступил, еще работал в московском театре и у нас с 1 по 10 сентября были запланированы гастроли. Фильштинский меня с грехом пополам отпустил, но, вернувшись, я недели две просто сидел в сторонке — он никак не вовлекал меня в занятия, и с этого началось какое-то недопонимание. Я очень много с ним спорил в работе, но после выпуска мы остались в хороших отношениях.

— Когда и как вы поставили первую работу в театре?

— Где-то в конце четвертого курса нам сказали скидывать свои резюме по театрам. Уже потом, работая в разных местах, я понял, что таких заявок худрукам и директорам приходит по нескольку десятков в день, и в 99% случаев они уходят в спам — это как раскладывать свои фотографии на «Мосфильме». Но случилось какое-то чудо — может, сработала фамилия моего мастера, может, еще что, — мне позвонили из Уфы и позвали на режиссерскую лабораторию. Я приехал на пятом курсе, сделал эскиз по современке, и он очень зашел всем. Потом я вернулся в Питер, а через две недели меня позвали обратно ставить полноценный спектакль — и он в итоге стал моей дипломной работой.

— И как складывалась карьера после диплома?

— На четвертом-пятом курсе в БДТ (Большой драматический театр в Санкт-Петербурге — прим. ред.) пришел Андрей Могучий, и мы активно сотрудничали. Он набрал в труппу стажеров, и, чтобы разминать их и раскрывать с разных сторон, позвал весь наш курс работать с ними. Мы проводили одну, другую лабораторию, участвовали и как режиссеры, и как актеры. Это происходило чуть ли не каждый месяц, я выпустил свой спектакль на малой сцене, он до сих пор там идет.

И после этого пошло-поехало. Мою однокурсницу Машу Селедец позвали в Новокузнецк на модную сейчас тему — ставить спектакль по классике для школьников. Она не смогла и перекинула его мне. Я поставил в этом городе четыре спектакля, и после очередной постановки меня туда пригласили главным режиссером. Но тогда уже были разговоры о том, чтобы попробовать в Самаре.

Самары нет на театральной карте страны, про нее никто ничего не знает

— И как же возникло предложение от Самары?

— Все случайно, везде случай. В Питере в 2017-м году проходила лаборатория для выпускников Фильштинского «Фильшты, Фильшты». Я в ней не участвовал, потому что был на постановке. Зато туда пришли Гвоздков и Гришко (худрук и главный режиссер самарского драматического театра — прим. ред.). Они предложили как раз Маше Селедец и еще одному моему однокурснику приехать и поставить что-то в Самаре. Однокурсник съехал с этой истории и сказал об этом мне. В итоге мы встретились, поговорили и решили, что сначала Маша поставит здесь «Жанну» по Пулинович, а потом поеду я.

Я тогда вообще не знал, что здесь за театр, — только однажды был в «СамАрте» на лаборатории и мало что слышал про местную «Драму», но интерес был. Когда ты выпускник, ты же особо не выбираешь.

— Вы изучали репертуар?

— Я его посмотрел весь.

— Не пугало, что в репертуаре две комедии Вуди Аллена и придется конъюктурить?

— Нет. Ну потому что я не собираюсь этого делать. Я же свободный человек и последнее слово за мной, и тут же все просто: да — да, нет — нет. Либо мы делаем, либо я могу поехать куда-то еще.

— Первым вашим спектаклем здесь была «Роковая ошибка» по советской повести. Кто ее выбрал — вы или руководители театра?

— Это был компромисс между тем, что хотел делать я, и тем, что они. Я предлагал взять либо современного зарубежного драматурга — например, Майненбурга (Мариус фон Майненбург — немецкий драматург, киносценарист, автор пьесы «Мученик» — прим. ред.), либо нашу классику. Руководство это не устраивало, Вячеслав Алексеевич предлагал какие-то комедии, была еще пьеса про председателей комитета, где что-то происходит в кабинетах, — я ее даже не дочитал. Спустя чуть ли не месяц наших разговоров он говорит: лет 20 назад у нас шла «Роковая ошибка», ознакомься. Я почитал повесть — вроде ничего.

Вообще было очень тяжело, просто капец. Здесь все поставлено на свои рельсы, это академический театр, и взгляды у людей довольно своеобразные. Мы выпускали работу почти год с перерывами. В итоге летом меня взяли в штат как режиссера, а в январе прошлого года назначили главным режиссером.

Если в Самаре говорят про постановку, что это хорошо, туда не стоит идти. А вот если говорят, что плохо, можно сходить

— А что привлекло в «Роковой ошибке», что позволило согласиться с выбором?

— Там интересен даже не конфликт между девчонкой и окружающими, а ее конфликт с самой собой. Свою сверхзадачу я видел в том, чтобы адаптировать этот текст под сегодня, а еще была корыстная цель сконнектиться с молодой труппой. Пусть со своими тараканами, с соплями и слезами, но работали очень кайфово — часто удается та работа, которая идет на преодоление. Хотя бывает и наоборот — и все дается очень легко. Вот Шукшина (спектакль «Вот так и живем» по рассказам Василия Шукшина, вышел в мае 2019 года — прим. ред.) мы так выпустили — с эмоциональными затратами, конечно, но вообще без напряга. Тогда я шел на работу, как на праздник.

— На афишах и в СМИ вас представляют как Мишу, но режиссер академического театра имени Горького Миша Лебедев — это же какая-то дерзость определенная. Почему вы — Миша?

— Ну, меня так мама назвала… Тут нет никаких вызовов. Мне по звучанию так больше нравится. Михаил — это какой-то дядя, а я еще себя им не чувствую. А когда еще есть все эти разговоры, мол, «не дорос»…

— А есть разговоры?

— Ну людям же всегда нужно к чему-то придраться.

— Вы сейчас здесь дома или на контракте?

— Пока я чувствую, что я на контракте.

— Чем самарская драма отличается от других?

— Я боюсь, если я буду говорить всю правду, меня уволят. На самом деле, у меня не такой большой опыт постановочный — могу сравнивать с пятью-шестью театрами. Но основная проблема — это неготовность к риску. Я понимаю, почему, но тут не готовы рисковать. Причем очень хотят, но побаиваются.

Большое упущение «Драмы», что малая сцена не используется. Она называется «экспериментальной», но я не увидел там ни одного эксперимента. Это просто спектакли, как на большой сцене, только малой формы.

— В феврале у вас выходят две премьеры, первая — «Семью восемь» по пьесе современного драматурга, вторая — «Медея» по Еврипиду. Чем привлекли пьесы, почему они?

— С эскизом первой пьесы мы участвовали в фестивале современной драматургии «Левановка» в начале декабря. Там был шорт-лист из «Любимовки» (московский фестиваль современной драматургии — прим.ред.), и нужно было выбрать для постановки пьесу из списка 2019-го года. Я не все прочитал, там их очень много и не все мне заходило, но вот эта была понятна. Еще такая штука: я же понимаю, где именно я это делаю, и что любой движняк тут нужно проводить очень аккуратно, либерально. Поэтому с одной стороны — история современная и актуальная, а с другой — понятная, без радикальных вещей.

А «Медея» — в ней такие обстоятельства закрутились, что ух. Спектакль будет сочетать в себе слово и пластику — сегодня, как мне кажется, последняя более выразительна как средство, и мне это просто интересно.

— Какие у вас ориентиры, пристрастия?

— Есть отдельные чуваки, которым я по эстетике симпатизирую — это израильский «мистер Гага» Охад Нахарин, Димитрис Папаиоанну, Пина Бауш. Из европейских режиссеров — Остермайер, Персеваль, Могучий, Бутусов раньше, но сейчас он стал одинаковым, на мой взгляд. Мне очень нравятся эстетсткие вещи, люблю минимализм, но дорого сделанный. Все, что красиво и просто — на самом деле очень дорого. Вот с этим приходится постоянно биться: вы хотите сэкономить или получить качественный материал? Не всегда получается убедить и не все втыкают.

Все, что красиво и просто — на самом деле очень дорого

— А по самарским театрам ходите?

— Я немного посмотрел и перестал, потому что ничего интересного. Я понял одно: если в Самаре говорят про постановку, что это хорошо, туда не стоит идти. А вот если говорят, что плохо, можно сходить. Тут Рома Габриа выпустил «Ревизора» (спектакль театра «Самарская площадь» — прим. ред.), и я слышал много отзывов в стиле: «Что это такое, боже мой!» — так я понимаю, что на это надо посмотреть.

— И почему у нас так?

— Это не ко мне вопрос, а к тем, кто всем этим занимается. Я ж тут по большому счету первый год, у меня взгляд человека со стороны, причем такой, якобы снобистский: типа вот я приехал из Питера, дофига в чем разбираюсь. Это не так, я, на самом деле, мало еще что видел. Но Самары нет на театральной карте страны, про нее никто ничего не знает.

Здесь все варится в своих щах, хотя XXI век — есть же интернет, много чего вокруг происходит, до Москвы и Питера, опять же, недалеко. Самара вообще достаточно модный город: стильные люди, на хороших машинах, а вот отношение к театру какое-то странное, бабуськино. Неприятие всего инородного. Чуть какой-то интересный взгляд на материал — когда его даже тупо визуально можно сделать иначе — это сразу вызывает протест. Причем взять тот же театр «Грань» — мне понятен их статус здесь, потому что они объективно выделяются на общем фоне. Понятно, почему они фигачат по всей стране и все их знают, — потому что они на двух стульях делают качественные красивые вещи. И люди из Самары готовы ездить в Новокуйбышевск и восхвалять это, но когда что-то новое делается в их родном городе, бурного интереса почему-то нет.

— Как вы относитесь к спектаклям онлайн, вконтакте и в телеграме?

— Это интересно, но только если сделано не просто ради крика и дани моде. Переписку в контакте я и так могу посмотреть. А вот если в этом есть смысл, то ок.

— Какие форматы и технологии вам хотелось бы попробовать в постановках?

— Я люблю вещи, где можно посмотреть и подумать, мне импонирует большая визуальная форма. Порой даже не нужно что-то понимать — достаточно смотреть картинку, и меня от этого плющит. Боб Уилсон, например. Нет определенных желаний, я просто хочу работать и делать то, что хочется, с теми людьми, которым это интересно.