1242

Volga Mama: «Родиной мы не торгуем»

Лина Прутская, Витя Фомин

Создатели главного сызранского бара и организаторы хип-хоп фестиваля Matreshka battle Андрей Комзов и Илья Угрюмов придумали локальный бренд Qosmus, который объединил слова «снэпбек» и «патриотизм» в марке Volga Mama. Ребята рассказали, почему им нравится развивать streetwear-культуру в провинции и не хочется никуда уезжать.

БД: Расскажите, откуда появилась идея, а потом и инвестиции?

Илья Угрюмов: Изначально Qosmus был мужским журналом, и мы планировали когда-нибудь запустить при нем интернет-магазин. Но идеи для принтов стали появляться сами собой, и тогда мы поняли — пора. Инвестиций со стороны не было. Мы — независимый бренд, и сами решаем, что стоит делать, а что нет, в то время как с инвесторскими деньгами нам пришлось бы обсуждать все с чужими людьми и, следовательно, фильтровать идеи. Предложения от инвесторов были, и поступают до сих пор, но пока что мы, к счастью, справляемся своими силами.

БД: Кто рисует вам дизайн? Как вы следите за качеством материалов?

Илья Угрюмов : Дизайн весь тоже на наших плечах, по большей части, конечно, на плечах Андрея. Саму надпись Qosmus Wear нам нарисовал дизайнер Алан Гузман, довольно известный каллиграфист. В остальном, принты Volga Mama, Russian Spirit — заслуга Андрея, как и вся графика сайтов и социальных сетей.

Материалы мы выбираем качественные. Каждая новая коллекция — своего рода эксперимент, мы перепробовали разные виды ткани, и сейчас продолжаем искать интересные варианты. Мы следим за качеством, для нас это очень важно.

БД: Где больше спроса — в Сызрани или за ее пределами?

Илья Угрюмов: Конечно, спроса больше за пределами города, там больше людей живет . Очень много кепок едет в Москву, в Питер. Даже в Сибири есть несколько экземпляров, иногда прямо с головы снимают на мероприятиях — приходится дарить. В Самаре и Ульяновске есть представители, пока что это не магазины, а просто наши люди — но весной откроемся и у вас. Многие интересуется реализацией нашей одежды, не побоюсь похвалиться шоурумом на Арбате.

БД: До Сызрани вряд ли дошла streetwear культура, так почему вы выбрали именно этот тренд? И почему, в конце концов, вы продолжаете быть сызранским брендом и не уезжаете в столицы?

Андрей Комзов: Ни для кого не секрет, что над Сызранью все постоянно ржут, и мы сами офигеваем, что идея из Сызрани покоряет сердца. Можно точно сказать, что основная часть населения далека от стриткультуры, но меньшинства — страшное слово, конечно — имеются.

БД: Так уезжать планируете?

Андрей Комзов: Навсегда — нет.

Илья Угрюмов: Мы не ограничиваем себя какими-то рамками, в том числе, и географическими. Наша локация нисколько не мешает тому, чтобы радовать и удивлять людей с Волги, в столицах и менее крупных городах, в том числе, и в тех, в которых Волги в помине нет.

БД: Каков ваш ассортимент сейчас и что будет запущено в перспективе?

Илья Угрюмов: Сейчас в наличии две коллекции снэпбэков и коллекция футболок разных расцветок, на каждую — по два принта. В самое ближайшее время утепляемся свитшотами с «Волгой Мамой» и шапками.

БД: Вот есть такой деятель Саша Тихомиров (автор нашумевших чехлов для айфона с голыми девушками), у него коллаборация с Nike. Не собираетесь ли вы сделать линейку чехлов для мобильных, к примеру? Что-то такое, что пользуется спросом всегда.

Илья Угрюмов: Чехлы для айфонов будут. Наверное, весной, а, может, и к Новому году. Это не первостепенная задача, но макет уже готов.

БД: Ваши кепки стоят дороже легендарных New Era. Почему так? Неужели это такое дорогостоящее производство?

Илья Угрюмов: Стоимость кепок рассчитывается, как и везде — себестоимость плюс торговая наценка. Стоят они так, потому что люди хотят идею, и это круто.

БД: Что делать, если мне приехала кепка, а сидит она плохо?

Илья Угрюмов: Как может не сидеть снэпбэк? Кстати, в одной из ваших статей было сказано про нас, про кепки, которые придают голове не анатомическую форму — мне кажется, вы неверно трактуете идею снэпбэков. Это не шляпка на вечер. Люди, которые покупают у нас кепки, понимают, что берут, и знают, как это выглядит на них. Кому не идут кепки (а таких очень и очень мало) — кладут на полку и любуются, остальные — с удовольствием носят. Еще никто не просил нас вернуть деньги, потому что кепка сидит плохо. Такому человеку я бы сам с радостью вернул деньги, пусть одна из ста кепок будет лежать на полке у настоящего ценителя, нежели валяться у такого покупателя. За кепками, которые сидят — на рынок!

БД: Кажется, что вся продукция для мальчиков. Так только кажется? Для девочек что-то есть?

Андрей Комзов: Конечно, кажется. Размерную сетку мы стараемся подбирать так, чтобы удовлетворить и мальчиков, и девочек.

Илья Угрюмов: Достаточно взглянуть на наш инстаграм или паблик вконтакте — у нас полно покупателей девочек.

БД: Мы никак не разберемся, вы просто нащупали удачную для потребителя тему или вы настоящие патриоты?

Андрей Комзов: Я скажу так — и то, и другое. Ничто не мешает мне быть настоящим патриотом и делать дело, но родиной мы не торгуем. Люди едут за границу и кайфуют, что на голове не Bosco Sport или New York, а их локальная ментальность!

БД: Насколько нам известно, у вас еще есть проекты в Сызрани, например, Главбар. Расскажите о них.

Андрей Комзов: Есть танцевальный фест Matreshka battle 2013. На него люди съезжаются со всей страны и не только, с Украины, Казахстана. Там много номинаций по стилям: хип-хоп, хаус, крамп, попинг, дэнсхолл. В каждой номинации приз — кубок в виде матрешки и кэш. По сути это очень крутая туса, два дня настоящего мяса. Зарубежные судьи и диджеи, крутые танцоры со всей страны. В прошлом году привозили в качестве судьи хореографа самого Майкла Джексона. А Главбар — ну, мы там едим и кормим других, и если хочется, даем выпить, у нас там свой Ленин до потолка.

БД: На кого вы точно не хотите быть похожи?

Илья Угрюмов: Недавно Bat Norton выпустили свитшот с перевернутым крестом и, соответственно, перевернутым на нем Иисусом. Я не люблю обсуждать все эти дела с религией, я считаю, это личное дело каждого. Но это дерьмо даже во мне все перевернуло — вот так делать нельзя.

13645

Какая нежность?

Саша Краснов, Лера Алфимова

Марина Максимова, известная как певица МакSим, долгие годы остаётся одной из самых популярных певиц в стране. Она полудетским голосом поёт про любовь и смерть, добро и зло, не участвует в бесконечных голубых огоньках, а на концерты возит с собой целую рок-банду, с которой исполняет «Мурку».

— Добрый вечер, Марина. Во-первых, спасибо за концерт. Необычно слышать, что ваше звучание стало намного более роковым: с барабанными соло и жёсткими гитарами.

— Мы скоро представим слушателям новый альбом и совсем новую программу. С альбомом «Мой рай» я пришла уже с рок-составом, с музыкантами, которые всегда играли жёсткий андеграунд или даже металл. Я именно этого и хотела, чтобы на концерте песни зазвучали иначе. С моими «пи-пи-пи», песенками про любовь, но чтобы музыка была жёсткая, чёткая. А сейчас мы хотим пригласить на новые выступления во-первых, акапелла коллектив, и, во-вторых, коллектив, который играет в стиле соул и ритм-н-блюз.

— Неожиданно. А с чем связано такое обилие экспериментов в вашей музыке? С какими-то переменами в жизни?

— Я считаю, что музыка должна заставлять человека любить, действовать, жить дальше, что-то создавать. Поэтому петь песни о трудном возрасте в 40 лет – это странно. Я один из немногих персонажей в российской поп-музыке, которые готовы смело экспериментировать. Мне нечего терять. Я изначально не стремилась к тому, чтобы заработать большие деньги.

— Кстати, про «трудный возраст», после первого альбома к вам в поклонники записались люди отнюдь не трудного возраста, появилась армия поклонников из людей самых разных возрастов. Как вы думаете, что вы могли им предложить?

— Мне кажется, это потому, что песни очень теплые. Конечно, не мне говорить, что я знала какой-то там секрет. Ничего я не знала. Я до сих пор ничего не знаю. Моя основная задача – это писать песни, а кому они будут нужны – это уже вопрос другого характера.

— То есть когда вы начинали, у вас не было определённой целевой аудитории? Вы не думали: «Сейчас я пройдусь по головам подростков»?

— Когда я писала свои первые песни, мне самой было 16 лет. Поэтому они и стали интересны именно подросткам. Другое дело, все же говорили: «Вот Максим, так быстро поднялась, такой быстрый взлет». Очень долго мной не интересовалась жёлтая пресса, потому что все долгое время не понимали, под кем я, под какой крышей. Или говорили, что я сумасшедшая и что лучше меня не трогать. А потом поняли, что прошло восемь лет, с той поры, как стал популярен «Трудный возраст».

«Петь песни о трудном возрасте в 40 лет – это странно»


— 
А во сколько лет вы сочинили песню «Ветром стать»?

— Она —  одна из самых последних, подготовленных к выпуску альбома. Лет в 18, я думаю.

— Откуда у вас в столь юном возрасте было такое тонкое понимание юношеского стремления к смерти? Чем это было навеяно?

— Скажу вам откровенно, сейчас мне эта тема кажется банальной. Мы все взрослеем, становимся другими. По-другому воспринимаем какие-то простые вещи. Вот, например, я смотрю на свою четырёхлетнюю дочь и поражаюсь тому, насколько она просто, легко и очень мудро относится к жизни. Она в свои четыре года иногда учит меня, как жить. И я понимаю насколько всё на самом деле настолько просто, не надо загоняться и заморачиваться, надумывать себе что-то. А по поводу песни? Знаете, однажды Виктора Цоя спросили, о чём песня «Алюминиевые огурцы». Тогда считалось, что это политическая тема, были ужасные статьи про то, что текст антиправительственный. А Виктор сказал: «Всё просто. Песня ни о чём». Вот я вам могу сказать, что песня «Ветром стать» – это никакое не тонкое ощущение смерти, а простые человеческие мысли и чувства.

— То есть всё, что может чувствовать человек в 18 лет – это смерть?

— Да. И любовь.

— Кстати, есть два расхожих мнения, что всё искусство про смерть и что всё искусство про любовь? Что из этого вам ближе?

— Я стараюсь от этого отходить.

— Куда?

— В позитив.

— Можно ли сказать, что эта ваша определённая метода, вы берёте песни минорные и лиричные, но подаёте их публике в очень позитивном ключе?

— Я пытаюсь. Мой тембр голоса, к сожалению, не позволяет мне даже самые весёлые песни преподать так солнечно, как они должны звучать. Наверное, в другом исполнении они были бы совершенно раста.

— Вы же сами пишете песни, в которых чувствуются лейтмотивы грусти, смерти. Песни из нового альбома будут о другом?

— Они в любом случае будут о любви. Например, песня «Я – ветер», которую я презентовала сегодня в Самаре, это и есть то самое продолжение песни «Ветром стать». Этим мне хотелось преподать небольшой урок: я получала много писем о том, что дети собираются покончить жизнь самоубийством, слушая мои песни. И я показываю совершенно другое восприятие и значение словосочетания «Я – ветер». Это может быть состояние души: я стала ветром, стала свободной, легкой. Музыка должна нести позитив, а ни в коем сучае не заставлять человека пойти повеситься.

«Вот я вам могу сказать, что песня «Ветром стать» – это никакое не тонкое ощущение смерти»

— Пять лет назад в интервью журналу «Афиша» вы сказали, что ваш образ – это образ «снежинки», хорошей девочки. С тех пор вы стали заигрывать с роком, с аудиторией, позволять себе смелые строчки, как в песне «Одиночка». Почему вы это делаете?

— Я стала более свободной. Когда-то я пришла в компанию «Гала-рекордз» с многочисленными своими песнями, выбрали самые лучшие треки, выпустили альбом «Трудный возраст». «Мой рай» я писала уже совершенно в другом состоянии, где-то в самолётах, в аэропортах, в бешеном ритме, у меня не было возможности выбирать песни. Сейчас у меня появился и статус, и внутренняя возможность выпускать всё то, что я хочу.

— На какие концерты вы ходили в последнее время, и какая вас музыка инспирирует?

— Вы не поверите. Я, как вы видите, крашу губы красным и с удовольствием надеваю блестящие платья. Но это скорее игра, она забавляет меня и моих друзей, мы просто куражимся. Но все, конечно, понимают, что сущность моя – совершенно иная. Встретить меня где-то на гламурных мероприятиях с бокалом – нет. На андерграундных мероприятиях и в закрытых клубах – да. Но вы меня там не найдёте, потому что туда не ходит пресса.

— Такая пресса, как мы – ходит. Поверьте.

— Хорошо, потому что иногда в андерграунде можно найти гораздо более интересную музыку. Когда людям нечего терять, они находят очень многое. Надеюсь, у вас в городе есть какие-то интересные андерграундные группы. Надо пытаться что-то изменить в том шоу-бизнесе, который есть у нас.

— Марин, а расскажите про свой дальнейший творческий путь? Если глобально?

— Я надеюсь, что я стану старенькой чёрной женщиной, которая будет курить трубку где-то на берегу.

— Моя бабушка курит трубку?

— Я шучу! Я всё-таки надеюсь, что меня надолго хватит. Что и в женственных нарядах я смогу передавать смысл своих песен – а они, надеюсь, не так примитивны.

— Они совершенно не примитивны.

— Меня в своё время коробило надевать короткие юбки для того, чтобы что-то донести, чтобы тебя увидели в телевизоре. Оказалось, что можно вообще расслабиться и получать от этого удовольствие.

— А кто для вас идеал в музыке?

— Одного идеала нет. В какой-то период моей жизни я тоже была подростком. У меня была любимая группа The Doors, я ходила с дредами, мне было лет 14. Сейчас я могу сказать, что где-то мне нравится образ, где-то мне нравится текст песни, где-то нравится аранжировка. У меня нет такого, как у многих артистов, которые приходят, напевают, и для них делают аранжировки. Мы всё делаем большим коллективом: сидим ночами, выискиваем звуки. Однажды мы были у меня на даче и на улице пошёл дождь, наш звукорежиссер сказал: «Это же крутой дождь!» и страшно заморочился, мы выставили микрофон за окно и так появилась дорожка в песне «Дождь». Причём там записались какие-то проходящие мимо люди.

 

— А с того времени любовь к группе The Doors прошла?

— Я сейчас оттуда совсем ничего не вспомню. Не жизнь изменилась даже, просто в какой-то момент я очень зависела от мнения своего окружения, от своих друзей.

— Сейчас Максим – это взрослая певица со своим мнением?

— Своё мнение и своё видение музыки.

201

Шутки за 300

Полина Кузнецова
Фотостудия «Гранат» для галереи «Новое пространство»

Сергей Алексеевич Голубков — заведующий кафедрой русской литературы в Самарском государственном университете и автор ряда работ о комическом в литературе. Накануне 1 апреля «Большая Деревня» встретилась с ним, чтобы показать ему несколько юмористических роликов местного производства и разобраться со смеховой ситуацией в Самаре.

— Давайте сначала в терминах разберемся.

— Прежде всего, нужно разграничить смешное и комическое. Смешное может быть элементарно смешным, когда речь идет о каких-то забавных положениях, и бывает смешное более серьезное, где комическое работает со смешным как с социальной оценкой.

Сначала смех рождается как чисто физиологическая реакция — младенец смеется просто потому, что ему хорошо, он сыт и доволен, и это непроизвольно, так же, как и смех от щекотки или смех сумасшедшего. Развитие происходит тогда, когда смех становится разумным и адекватным, оценкой нелепой ситуации, которая разворачивается перед глазами, речевой ошибки, двусмысленности положения. Этого, кстати, не понимают животные. Об этом упоминается в частности в книге Софьи Залмановны Агранович и Сергея Викторовича Березина «Homo amphibolos». Человек понимает двуплановость смеха. Если ребенку угрожают игрушечным молоточком, он будет смеяться — ведь ничего страшного тут нет, он понимает двуплановость. А собака не поймет и может воспринять ситуацию серьезно, оскалится.

Смешное — коллективная реакция, заразительная. Вспомните фильмы с закадровым смехом. Его добавляют в расчете на то, что вы смотрите фильм дома в одиночестве. Нет кинозала, где все начинают хохотать, но мы погружаемся в эту стихию — кто-то уже отсмеялся, а до кого-то только дошло. Возникает вакханалия смеха, заразительно смешное.

В смехе есть две дистанции. Одна — по отношению между смеющимся и объектом осмеяния. Эта дистанция увеличивается. Как писал Анри Бергсон, смешное требует хотя бы кратковременной анестезии сердца. Нужно хотя бы ненадолго остановить чувства как орган сострадания. Мы видим, как падает клоун в цирке, и, вместо того, чтобы сострадать, смеемся — так устроен номер. Мы отодвигаем от себя происходящее.

Мы видим, как падает клоун в цирке, и, вместо того, чтобы сострадать, смеемся — так устроен номер. Мы отодвигаем от себя происходящее

Очень много определений смешного — это несоответствие формы и содержания, цели и средств, с помощью которых она достигается, ожиданий и результата.А другая дистанция, тем временем, сокращается — это дистанция между зрителями в зале. Мы смеемся все вместе. Смех сближает.

— Что считается смешным сейчас, в ХХI веке?

— Всегда смеются над мнимыми величинами. Это явление, которое хочет казаться больше, чем есть на самом деле. Например, безголосый возомнил себя певцом. Когда амбиция больше амуниции. Амуниция — что имеешь, возможности, а амбиция — твои желания и представления.

Есть такое понятие — сиюминутный смех. В пьесе есть заведомо заложенный смех (драматург пишет комедию и предполагает, что в определенном месте люди будут смеяться). В отличие от пьесы, в реальной жизни смех бывает совершенно непредсказуемым. Такие вещи часто случаются: на вокзале, в трамвае, на базарной площади, везде могут происходить забавные совпадения.

Есть люди сухие и серьезные, их не пробьешь смехом, у них нет того, что я называю готовностью к смеху. Идешь ты вот на встречу, в деловом настроении таком. Если у тебя где-то внутри есть готовность видеть иначе, то ты рассмеешься, увидев смешное. Как говорил Бахтин, у каждого явления есть его смеховая тень, даже у самого серьезного.

«Большая Деревня» показала Сергею Алексеевичу несколько роликов самарского производства, которые считаются смешными, и попросила дать комментарий к каждому из них. Главный вопрос, который нас интересовал — почему люди считают это смешным.

Команда КВН «Самара»

Комментарий Сергея Алексеевича: От студенческой команды я ожидаю интеллекта, но тут пока этого не вижу. Зачем эта грубость, зачем это «на хрен»? Это плоский юмор, до которого опуститься легко. Юмор должен быть сложным, а не просто побалдеть-погалдеть на уровне семилетнего ребенка.

О самом низком можно сказать, используя игру слов. Когда есть такая игра, когда за словом, поступком и жестом есть сложность, это хорошо. Должно быть двойное, тройное дно, которое не все поймут.

Почему люди считают это смешным? Это смех от общения, а не смех как оценка усилий остроумца. Здесь просто коллективная заразительная реакция: собрались молодые люди, которых не столько смешит объект, сколько ситуация, ведь тут их ровесник выступает, старается.

Comedy Club Samara Style

Комментарий Сергея Алексеевича: Есть понятие смех, есть понятие глум. А есть ржачка, лошадиный физиологический хохот. Тут снова все обыгрывается на самом низменном уровне. Петр Пильский, критик и юморист начала ХХ века, писал о сытом смехе для сытых людей. Мы живем в буржуазную эпоху. Чем еще позабавить человека, который сидит за столом в ресторане, выпил и закусил? Интерес у него ниже пояса.

Смех имел дело с непристойностями еще в средние века — возьмите тот же «Декамерон». То есть, об этом можно интересно рассказать, когда видна работа слова. Я вижу здесь бедность языка, бедность выражения мысли.

Почему люди считают это смешным? Смех выступает здесь ключом ко вседозволенности — можно произносить все слова, можно все говорить, называя своими именами. Хорошая литература кодирует подобные вещи: не потому, что нельзя, а потому, что интересен сам факт игры. Человеку с тонким литературным вкусом интересно играть шифрами. Можно говорить о том же самом совокуплении так, что люди удивятся, будут в восторге от рассказа.

Наркоман Павлик

Комментарий Сергея Алексеевича: Почему этот сериал так быстро набрал популярность? Может, благодаря интонации, зажатому голосу… Обыгрывать темы, поднятые тут, я считаю, вообще не стоит. А интонация могла быть применима к другому сюжету.

Почему так же резко популярность пошла на спад — это потому что здесь есть повтор, но нет развития. Ничего нового. Шутка быстро приедается, когда в ней нет глубины.

Ира Проныра на my-party.tv

Комментарий Сергея Алексеевича: Смешное не сочетается с развязностью. Поведение этой ведущей бесцеремонно и развязно. Здесь нет культурной планки, за которой начинается продуцирование смешного как некий эстетический акт.

Почему это считается смешным? Может быть, это идет от закомплексованности, от попытки стать хозяином ситуации. Развязность — следствие бессилия, когда человек хочет освободиться от комплексов и не может. А ведь можно сказать тихо, и тебя услышат. Наверно, это считают смешным от дефицита понимания и внимания. К смеху это, конечно, имеет очень маленькое отношение.

Блог «Плавим Сало»

Комментарий Сергея Алексеевича: Началось с динамичной анимации. Из этого можно было бы что-то сделать. Здесь кинематография, анимация, монтаж создают свой эффект, нагрузка идет не на слово, а на жест. Грубые слова ничего не решают, они лишние. Смешно другое. Мы говорим об изображении, где есть фото и подтекст. Вспомните картину Верещагина «Апофеоз войны». Если ее назвать иначе, убрать слово «апофеоз» (высший смысл), все исчезнет. Это слово — смысловой ключ. Если назвать, например, «Через месяц после битвы», то не будет разоблачительного смысла. Каждый череп — это судьба, личность, несостоявшаяся биография. И все это в топку — это высший смысл войны. Нулевой смысл.

Мы живем в буржуазную эпоху. Чем еще позабавить человека, который сидит за столом в ресторане, выпил и закусил? Интерес у него ниже пояса

Мы живем в буржуазную эпоху. Чем еще позабавить человека, который сидит за столом в ресторане, выпил и закусил? Интерес у него ниже поясаы живем в буржуазную эпоху. Чем еще позабавить человека, который сидит за столом в ресторане, выпил и закусил? Интерес у него ниже пояса
Здесь парень не ставит задачи разоблачения. Хотя, если развивать сюжет, можно понять, как люди становятся заложниками диет, как они переходят от одной диеты к другой и зависимы от навязчивой идеи похудеть. Все ведь должно быть в меру, любая диета не является панацеей.

Монтаж очень хороший, мимика, но это сырой материал, над ним еще нужно работать.

Почему это считается смешным? Сложный вопрос. У этого парня есть определенные артистические данные. Но в ролике много лишних элементов.

Юмористический сюжет должен быть динамичным и не допускать длиннот, слов, которые нарушают целостность — например, слово «впадлу», и без этого было бы интересно смотреть.

— Как вы оцениваете юмористическую ситуацию в Самаре после просмотра роликов?

— Смех — это всегда путь к критическому осмыслению всего происходящего. Здесь, кстати, этого нет, чем мне, наверно, и не нравится — нет социальной критики, юмор какой-то пустоватый, смех ради смеха. А ведь смех — это оружие. Обличать с помощью смеха, заставлять задумываться. Когда человек смеется и не задумывается — это плохо. За смеховой ситуацией должен быть какой-то не до конца разгаданный смысл.

Сама ситуация, что люди стали больше смеяться и стремиться в этом ключе преподносить себя, это хорошо — здоровое общество всегда смеется, в том числе и над собой. У Вадима Карасева есть книга «Философия смеха», где он как раз пишет о философских аспектах смеха, говорит о том, что самое сложное — смех над собой. Над другим всегда легко смеяться.

Когда человек слишком серьезно к себе относится, это всегда опасно. А здоровый человек — это здоровая мнительность.

 Cамое сложное — смех над собой. Над другим всегда легко смеяться

И, кстати, там еще говорилось о другой сложной реакции — стыд за других. Обычно мы противопоставляем смех слезам, а Карасев не в этом видел оппозицию. Слезы появляются не обязательно от горя — можно смеяться до слез. А Карасев разводит не смех и слезы, а смех и стыд, и вот по какому основанию: смех — всегда публичное. Мы всегда делимся смешными ситуациями, пересказываем их. А стыд мы скрываем даже от себя. Стыд за другого человека — это ведь почему сложно? Потому что приходится брать грех другого на свои плечи.

— Если говорить о смехе и стыде: вам стыдно за уровень нашего юмора?

— Я так полагаю, что это все делают неглупые люди. Может, не хватает практики, или это идет на потребу публике — рассмешить, неважно, как. Получили смех как результат и этим ограничились. Я думаю, это можно сделать интереснее, тоньше, глубже, серьезнее, и все равно это будет смешно. Смех обманчив. Люди думают, раз смеются — значит, хорошо, а смеяться ведь можно в разных ситуациях. Если все выпили, немного расслабились, можно что-то элементарное показать, все захохочут, а это обманчивый результат. А смех ведь может быть глубоким и тонким. Возводить человека на некие ярусы сознания.

Здесь кое-где есть заявка, вот в том же ролике про диету, но ее нужно развить. Быстрого результата не бывает. Настоящее искусство рождается в колоссальной работе. Снять тысячу клипов — и выбрать один.

Интернет создает быструю среду, мгновенный контакт с публикой. Не успел доделать — и тут же его пустил в народ. Мы, получается, живем среди полуфабрикатов. А чтобы создать серьезное, должна быть колоссальная работа. Надо оттачивать каждую деталь. Легкость доступа к публике таит в себе опасность.