270

Надеюсь, я поэт

Матвей Горячев

Впервые поэт и музыкант Алексей Никонов ­приехал в Самару в 2009 году — с презентацией своего сборника стихов «Нулевые». В 2013 году он привез сюда свою четвёртую по счёту работу — поэму «Медея», не имея уже ни одного экземпляра предыдущей книжки. «Медея» стала творческой основой для одноимённой панк-оперы, на которую, не смотря на успех в театральной среде, наложен запрет. Об исторической необходимости, случайностях и совпадениях, о друзьях поэта и врагах Родины узнали редакционные юниты «БД».f

Фото: Виталий Леонтьев

— Твои стихи зачастую связаны с историческими моментами, ты будто и предсказываешь события. Это твоя цель?

— Нет, я полагаю, это рудимент навязанного поэту так называемого комплекса Кассандры, которым, на самом деле, мало кто из поэтов обладал и мало кто вообще претендовал на него. Также не претендую и я, хотя и надеюсь, что в 20-м году, как и в моём стихотворении, за ноги будет кто-то подвешен. Я в это искренне верю, но это необоснованно никакими моими рациональными измышлениями.

— Ты суеверен?

— Я исключительно суеверен. Если я свою примету выполнил, то у меня будет хороший концерт, если нет, то он может быть хорошим, а может на 80 процентов быть плохим. Это целая система. Например, нельзя трахаться перед концертом. Два, три дня не по..аться и выскочить на сцену, и вы поймёте, в чём тут разница. Я советую это всем начинающим музыкантам. У Жана Жене я прочитал в «Дневнике вора», что карманники делали наоборот, они вздрачивали перед операцией и были спокойными, а потом лезли по карманам.

— По какому принципу ты разделяешь стихи и тексты песен?

— Тексты я ложу тупо на рифы, которые я либо в голове придумываю, либо дома на гитаре или фоно, но в последнее время чаще на темы Бендера, Дена или Егора (гитарист, барабанщик и басист группы «ПТВП», фронтменом которой является Никонов). Вкрапления из текстов в стихи и наоборот бывают очень редко, на моей памяти только «Инициалы».

— Насколько тебе близок твой герой?

— Кто именно? У меня несколько поэм, пять рассказов и триста стихов. Они все разные.

— Медея и Вика Нахалева?

— Медея — это я, приехавший в Питер. Вика Нахалева — это я, изнасилованный собственным стилем и хапнувший свои жалкие дивиденды. Ох!

Во-первых, глупо ассоциировать себя с героем, и также глупо отрицать, что любой герой писателя — это его эманация. Естественно, я беру свои эмоции и пытаюсь передать их своему читателю, потому что для меня другого способа оправдания поэзии не существует. И поэтому в стихотворении важнейшую роль начинают играть приёмы и образы, порождённые фантазией художника, но опираются они, тем не менее, на реальные события. В этом я и вижу тот самый реализм, на который я претендую, но при этом все мои приемы постмодернистские. Потому что, к сожалению, я не обладаю столь сильным талантом, чтобы развалить такой революционный потенциал, вкачанный в постмодернизм такими независимыми умами как Фуко, Ги Дебор или Деллёз. Это будет следующим шагом для другого поэта .

— Ты герой или трикстер?

Я надеюсь, что я поэт. В противном случае, то всё, что мы обсуждаем сейчас — фарс. Разве не очевидно?

— Что больше всего раздражает на чтениях?

— Три пьяных человека могут испортить поэтический вечер. Три пьяных панка улучшат панк-концерт. Многие люди этого не понимают. Но иногда это помогает, как сегодня, например. Сегодня была явная оппозиция, так сказать «гора», как во французской революции. И мне пришлось с ними быть конфликтным. А конфликт, как известно, порождает творчество. Без конфликта вообще нет ничего. Даже Тихого дона. Даже Дона Кихота или Виллона.

— Когда последний раз дрался?

— Недавно, кстати, бил морду. В Москве какой-то придурок вылез на чтениях. Я ему раз дал почитать, он какую-то х..ню проорал, я у него забрал микрофон. И так повторялось несколько раз. Хорошо, что у меня ботинки были военные. Я ему и у..бал. Дальше не знаю, что случилось. Может быть, в зале кто-то помог. Я охрану со сцены всегда убираю. Группы выступающие в окружении ментов, это, ну знаете… Ты противоречишь сам себе. Зовёшь людей — эй…типа смотрите на меня! И окружаешь себя ментами. Нелепость или страх.

Фото: Алиса Гиль

— Ты дрался за политические убеждения?

— Да, в предвариловке. Нас там двое было. Меня с травой взяли, а второго чувака я так и не узнал за что, да и он мне не сказал бы. И мимо нашего зарешеченного обезьянника ведут избитого человека южной национальности и говорят ему: «А что ты думаешь, если мы тебя сейчас к этим пацанам в камеру кинем?», — и глядит на нас. А сами нам дело шьют, заметь. Потом обращается к нам с темой: «Ну что, пацаны, справитесь с гастаром?». В этот момент я понял, кто есть кто.

— В «Медее» ты оставил читателю ключи для понимания поэмы?

— Да, при том, что «Медея» — это моя самая загадочная книга после «Нехардкора». Все остальные для меня достаточно прозрачные и ясные, я считаю и «Гербарий», и «Галлюцинации», и «Технику быстрого письма» достаточно понятными.

— Ты участвуешь в постановке?

— Стараюсь, но я чувствую что это не совсем моё. «Медея» вышла в 2010, в 2011 случились известные события на Болотной площади. Илона (Илона Маркарова, актриса, исполнительница роли «Медеи» в одноименной зонг-опере) опасалась играть Медею на последнем по времени показе, потому что она говорила, что это уже всё произошло, и к чему мы будем призывать на сцене? «Я не могу орать то же, что и на Болотной», — говорила она мне. Пришлось объяснять ей, что на Болотной — предатели и оппортунисты. А опера не об этом.

Фото: Алиса Гиль

— В чём выход для России? Либеральные реформы или русский бунт?

— Как только общество для себя определит значение и исторический феномен Русской Революции, это станет ключом ко всем решениям.

— Иосиф Сталин — реформатор?

— Не важно, кем он был. Тут две стороны медали: фанатизм и интеллектуальная трусость. Все политики того времени стоили друг друга. Перечитай мемуары Черчилля — он людей миллионами валил и рассчитывал, как бы это поцивилизованнее провернуть. Разница в национальной и идеологической специфике. Такое было время. Я отказываюсь судить Сталина, это всё равно, что говорить о религиозных убеждениях. Я анархист и поэтому заявлю, что данный вопрос поставлен сегодня некорректно, он проводит точку зрения либералов, которая навязана еще в 90-е. Ревизия неизбежна.

— Говоря о том, что историю нужно переосмыслить по прошествии лет, как ты думаешь, твои стихи войдут в учебники по русской литературе?

— Это неважно. В хрестоматиях же не печатают Венечку Ерофеева? А ведь он последний русский классик нашего времени!..а «Гаврилиаду«?…а Баркова? А Немирова, в конце концов… Нет! Хрестоматии — это кладбище идей. Нерв литературы — преступление. Понимаешь?

— После «Медеи» будет новая работа?

— Любой тормоз, любое приостановление моего творческого процесса плачевно кончается. Я буду писать. Никто меня не остановит. Я буду писать, и это категорический императив. К несчастью, не мы выбираем литературу, а она нас.