1040

«На Кавказе у меня до двадцати лет было ощущение, что художники вымерли»

Сергей Баландин
Современный Кавказ нередко воспринимается как совершенно особая, экзотическая зона, где невозможны новые культурные высказывания, хотя это вовсе не так. На прошлой неделе в галерее «Виктория» открылась выставка «Достояние. Народность», которая собрала работы художников из разных концов России, так или иначе связанные с темой национальности. В число выставленных арт-объектов попали работы двух художниц из Дагестана — Халимат Саидудиновой и Заиры Магомедовой. Куратор Сергей Баландин поговорил с девушками об их нелегкой судьбе, художественном образовании и восприятии искусства на Кавказе.
Слева — Халимат Саидудинова, справа — Заира Магомедова
Сергей Баландин: Расскажите, откуда вы?
Заира Магомедова: Мы из разных городов, — я с Кизляра, это такая русская слободка, где все очень по-советски, мило и уютно.
Халимат Саидудинова: Я с Хасавюрта, который называют вторым Пятигорском. Город с огромными-огромными рынками на границе с Чечней.
СБ: Как же вы познакомились?
ЗМ: Мы познакомились в Махачкале, на Худграфе (Художественно-графический факультет Дагестанского государственного педагогического университета — Прим. ред.), во время экзамена, куда я опоздала…
ХС: И совершенно беспомощно стояла у «хлопушки» (Мольберта — Прим. ред.) со словами «А что нужно делать?»
СБ: Как к искусству относятся на Кавказе?
ХС: Обычный человек не знает, что оно существует. До двадцати лет, пока я не попала в здание Худграфа, у меня было ощущение, что художники существовали когда-то давно, но теперь вымерли и больше не появятся. Сейчас, когда говоришь кому-нибудь, что ты художник, все очень сильно удивляются и тут же просят написать их портрет или портрет имама Шамиля. Это дагестанский национальный герой, который в XIX веке вел войну с русскими много лет. Сейчас в связи с исламизацией его снова вспомнили.
ЗМ: У моей бабушки его портрет всю жизнь висел, вырезанный из газеты, на гвоздике.
ХС: Но сейчас и у молодежи просыпается интерес: на автомобилях его портрет, как Че Гевары.
СБ: Но если никто не знает, что искусство есть, как же вы решили стать художниками?
ХС: Я увидела здание Худграфа и стала догадываться, что художники существуют, и что я могу стать одним из них. Тогда я сказала себе: «Халимат, ты будешь здесь учиться!» и через полгода поступила. Там мы встретились с Заирой.
ЗМ: А я долгие годы готовилась поступать на иняз. Между экзаменами было несколько свободных дней, я гуляла по городу и набрела на Худграф, зашла внутрь, а там такие картины! Скульптуры! Стало интересно, и мне сказали, что сегодня последний день подачи документов. Оставалось всего полчаса, и я побежала, подала бумаги, пошла на вступительные, так и осталась. А с иняза мне звонили-писали, но к тому моменту я уже точно решила, чем хочу заниматься, хотя и не знала, что меня ждет.
ХС: Наш профессор Абдулзагир Мусаев окончил Академию Художеств и у него была своя мастерская на факультете, он добился, чтобы его выпускники получали диплом «Художник-живописец», а не «Педагог-художник», как у остальных. Через полтора года мы попросились к нему, и он разрешил заниматься, только если мы заново перепоступим на первый курс. Мы все равно согласились, так как желание учиться было велико.
СБ: Как вы с академическим образованием стали заниматься современным искусством?
ЗМ: В том же университете работал сын нашего профессора, Тимур Мусаев-Каган. Он современный художник, тоже окончивший Худграф.
ХС: И он сказал: «А вы не хотите лучше пойти учиться ко мне?». Мы хотели и то, и другое. Тогда он как раз открыл небольшую школу современного искусства «Центр». Приносил нам книжечки, клал и говорил: «Вот художник», — открывал: «Смотрите, как прикольно».
СБ: Как ваши родители отнеслись к тому, что вы решили стать художницами?
ХС: Все очень переживают, что мы работу не найдём. Они не знают, что мы её не ищем!
ЗМ: Моя мама до сих пор звонит и говорит: «А может, ты пойдешь в магазин золотишко продавать?». Но мне повезло, у меня демократичная семья. В Кизляре понимают, что люди должны иметь свободу. Но ведь у многих дагестанок такое воспитание, что ты должна сидеть и по каждому вопросу спрашивать мнение родителей.
ХС: Этому посвящен наш проект «Передвижения» — он о путешествиях, в которых видят большой грех для девушки наши родители и соотечественники. «И чего она там ищет? Сидела бы дома!». Ты никогда не объяснишь обычной дагестанке, что ты поехала куда-то, потому что тебе просто было интересно. Поэтому у наших с Заирой родителей часто возникает вопрос, что же с нами не так.
Даже сейчас, когда я собиралась приехать на выставку в Самару, я позвонила папе и спросила, можно ли поехать, хотя у самой уже билет в кармане. Он, кстати, не разрешил. Мой папа сильно комплексует из-за того, что я не похожа на среднестатистическую девочку, ему очень хочется, чтобы я носила платок, цветные балахонистые платья, чтобы я была счастлива быть аваркой.
Кадр из видео «Город моря»: художницы запечатлели один день Каспийского моря
СБ: А он знает о существовании видео «Я потерплю это полчаса», где в знак протеста против ношения платков ты перед камерой надеваешь на себя 88 платков сразу?
ХС: Не знает. У нас однажды уже был конфликт. Вместе с Заирой мы снимали работу «Город моря». Мы установили фотоаппарат на пляже и делали снимки каждые семь секунд, получился один день одного моря, а из фоторяда сделали видео. И на выставке, посвященной Махачкале, у меня взяли интервью. Я волновалась, но рассказала всё о процессе подготовки, папа увидел это по телевизору и устроил мне разнос. Он с ужасом представил, что скажут жители всех наших горных селений и родственники, которые узнают, что его дочь пошла снимать на море и там были голые люди.
ЗМ: Обычные люди в шортах, купальниках.
ХС: Но я туда не должна ходить. Он думает, что я никогда не хожу на море.
В знак протеста против ношения платков Халимат сняла видео, где надевает на себя 88 платков сразу
СБ: Девушки разве не ходят на пляж?
ЗМ: Женский пляж есть, но он напоминает болотце.
ХС: От сумасшедшей скромности организаторы закрыли его с обеих сторон каменной насыпью, уходящей на сто метров в море, и вода там не циркулирует.
После ссоры с папой я чувствую некоторую скованность. И всегда чувствую глаз отца с одной стороны и глаз профессора с другой.
ЗМ: Сейчас мы готовим проект, который будет показан в Дагестане, и мы не знаем, что делать: ведь нужно, чтобы наш профессор не сказал: «Зря я потратил на них время».
ХС: И туда же придет мой папа. Мой мозг пытается всем угодить, и из-за этого мои проекты недосмелые что ли. Это очень сильно мешает. Я прямо злюсь на себя.
СБ: В видео ты надеваешь на голову 88 платков. Неужели у дагестанок их так много?
ЗМ: У моей мамы очень большая коллекция платков. И когда мы пришли ко мне снимать это видео, еще не все достали. Раньше был культ платка как подарка. Когда моя мама родила мою старшую сестру, все, кто приходил посмотреть на ребенка, дарили ей платок. И этих платков у нас было штук шестьдесят. Они хранятся, специально переложенные ореховыми листьями, чтобы их не съела моль. И мама говорит: «Это уже не носить, но нужно хранить. Это важно».
Художницы создали деревянные копии носов жителей Дагестана для работы Таус Махачевой «Пейзаж»
СБ: Вы принимали участие в создании работы «Пейзаж» художницы Таус Махачевой — создавали набор деревянных копий носов жителей Дагестана (Можно посмотреть на выставке «Достояние. Народность» — Прим. ред.). Расскажите, как это было.
ХС: Таус Махачева приехала организовывать свою выставку, и мне предложили стать ее помощницей.
ЗМ: Для этой работы мы ходили снимать мерки с носов на пляж.
СБ: Почему опять на пляж?
ХС: Это самое лучшее место в Махачкале. Мы там постоянно тусовались.
ЗМ: Туда все ходят знакомиться. Никто никуда не торопится. Если бы мы в университете собирали носы, все бы стеснялись.
ХС: Но мы и в университете собирали. Таус попросила какое-то количество, и мы его набирали в течение недели. Приносили ей фотографии и замеры.
СБ: Вы прямо мерили?
ЗМ: Да, ставили линеечку под нос…
ХС: Говорили «Не двигайтесь, пожалуйста». Ставим линейку и фотографируем.
ЗМ: Сначала люди не понимали, что мы на самом деле будем это делать и соглашались, а когда мы уже лезли с линейкой, страшно смущались.
ХС: Мы всех наших однокурсников к стенке поставили.
СБ: Почему для вас как художниц так важна связь с национальным контекстом?
ХС: Я не могу себе представить, что говорю о чем-то, о чем говорят остальные художники. На многих выставках я вижу работы, по которым кажется, что автор сам не верит в то, что он делает. А в нашем случае есть, что рассказать.