1031

Moa Pillar: «Музыка моей жизни более взрывная, чем техно»

Алсу Сайгак
15 апреля «Большая Деревня» отметит свое четырехлетие: специальным гостем праздничной вечеринки станет Федор Переверзев, более известный как Moa Pillar. Федя выступал на авторитетных фестивалях Flow, Unsound и «Электромеханика», а его альбом Humanity, по словам The Flow, «перевернул игру» в русской электронике. Узнали у хэдлайнера, как он понял, что стал взрослым, почему клауд-рэп — это реинкарнация эмокора и кого ему не хочется видеть на самарской тусе.
— В августе у тебя было интервью с изданием «Лента», где тебя назвали главной надеждой русской электроники. Ты согласен с этой характеристикой?
— Мне кажется, что «Лента» напишет так про любого, кого позовут на фестиваль Flow. У нас такие «главные надежды» появляются каждый год, поэтому я не слишком обольщаюсь.
— По-твоему, это дилетантское высказывание?
— Нет, скорее оно слишком громкое, и я его никак на себя не примеряю. Дело в том, что на «Ленте» почти не пишут об электронной музыке, поэтому если и появляется подобный материал, то он обязательно должен рассказывать о «надежде русской электроники». Успех, конечно, есть, но я предпочитаю вообще не рассказывать о нем и о том, какой я хороший и клевый, — это противоречит моему естеству.
— Расскажи про свой новый альбом «Гимны», над которым ты сейчас работаешь.
— Процесс идет. Боюсь всё спугнуть: я ещё не трансформировал чувственную базу в слова, поэтому не могу сказать что-то конкретное, пока все не будет готово.
— А чем он принципиально отличается от «Человечности», вышедшей два года назад?
— Принципиально как раз ничем. Это, скорее, логическое продолжение, что для меня большая редкость, — наверное, я взрослею. Если посмотреть на моё прошлое творчество, можно заметить кардинальное различие между этапами. Но если слушать подряд Humanity и Hymns, то форма останется одинаковой, хоть и звучать они будут по-разному.
— Везде пишут про твое увлечение этникой. Как от экспериментального хип-хопа ты пришёл к ориентальным мотивам?
— Меня очень впечатлило творчество битмейкера Dday One — в своих работах он использовал гитару и флейту. Еще одно время я очень любил игру «Готика». Там основная тема была похожа на музыку Dday One, а может, это его треки были похожи на саундтрек из игры — так всё и началось. С тех пор прошло много времени — наверное, лет пять, поэтому сейчас мне трудно вспоминать, надо всё записывать.
— Заводи дневничок музыкальных увлечений.
— Да, точно!
— В 2015 году ты ездил на Кавказ изучать музыку горцев. Как этот трип повлиял на тебя?

— Меня позвали участвовать в создании документального фильма «Костры и звезды» Саши Воронова. Сначала я познакомился с режиссером, а потом с Булатом — главным героем картины. Он живёт в Карачаево-Черкесии, и у него есть лейбл, который в полевых условиях записывает музыку разных народностей Кавказа, южной России и всего, до чего руки дотягиваются. Я поехал туда, чтобы в рамках фильма поработать с местными музыкантами. И мне надо было погрузиться во всю эту историю и культуру, насколько возможно за две недели.

Во время поездки я понял, что у меня отпало желание обращаться к этническим инструментам. Они, как заглушка, стена, за которой можно спрятаться. Я решил, что пора оставить эти игрушки и переходить к другим.

— В «Человечности» ты использовал их или уже нет?
—Да, альбом я начал писать до поездки на Кавказ, осенью. Мне говорят, что в конце заглавного трека Humanity звучит лезгинка, но я к ней вообще никогда не прикасался, все вышло абсолютно случайно.
— Как у тебя получается делать условную «техно-лезгинку» и интегрировать народные мотивы в музло, под которое потом тусуются в клубах?
— Вопрос из разряда «Как ты пишешь картины?», — беру и пишу. Я делаю это не осмысленно, не продуманно, не по какой-то системе. Музыка в принципе не рациональна — и моя в том числе. Я не считаю себя техно-музыкантом и не слушаю техно-музыку. Музыка моей жизни более взрывная.
— Как относишься к московской тусовке и вечеринкам?
— С музыкантами в Москве всё хорошо — их много и большинство из них жмут друг другу руки при встрече. Что касается клубов: в моем кругозоре множество техно-мероприятий, но после года таких вечеринок я понял, что людям, в общем-то, всё равно, какая музыка звучит. Они приходят за определённым состоянием тела и души, а что там внутри — разбираться ни к чему.
— Ты сейчас говоришь с позиции зрителя. А ты встроен в эту систему как музыкант?
— Нет, я не играл ни на одной московской техно-вечеринке. Но меня всё устраивает: мне больше нравится играть на фестивалях и на каких-то отдельных историях, нежели на десятичасовых «забегах». Просто, когда ты со своим материалом встаешь после чувака, который делает функциональное музло — то, которое создано, только чтобы танцевать, — тебе самому не очень, людям тоже, и вам надо проделать огромную работу, чтобы слиться. Диджеить я люблю — нравится танцевать, но играть техно мне скучно.
— А что можешь сказать по поводу публики на вечеринках?
— В прошлом и в этом году я много играл в восточной Европе — так вот, в России люди, которые даже никогда не сталкивались с новой музыкой, начинают чувствовать и понимать её быстрее, чем там. У меня создается ощущение, что здесь на каждой вечеринке люди точно знают, зачем и куда они пришли.
— Как получилось, что ты начал сотрудничать с клауд-рэперами?
—  Я услышал от Стаса Hmot смешную байку, что в Сибирь приезжал рэпер, который спрашивал со сцены: «Ты что, [долбанутый]?». Вроде как речь шла о Фараоне, хотя мы так этого и не выяснили. А потом я оказался на концерте Yungrussia в Москве и обалдел — все орали тексты, энергетика была бешеная, — мне захотелось того же. Мы списались c i61 и написали трек. Когда-то я был причастен к хип-хоп музыке, и мне стало интересно сделать что-то с человеком, который читает. Они очень крутые ребята — и на сцене делают все хорошо.
— А чем можешь объяснить такой хайп на эту музыку и артистов?

— Да это тот же самый эмокор, по которому мы угорали в 2007, те же молодые ребята, которые ходят, слушают и слэмятся, — всё то же самое. Наверное, подросткам любого времени нужно одно и то же.

— Но Boulevard Depo и PHARAOH читают о примитивных вещах в стиле «Пять минут назад я трахал суку в мерсе», а эмокор обращался к чему-то более личному и эмоциональному.

Я был и на тех, и на этих концертах, — одно и то же. В обоих случаях я вижу энергичные страдания: например, у Фараона последний альбом — про любовь. Если бы я был шестнадцатилетним, мне было бы всё равно, о чем они там поют. Грустная подложка, чувак скримит, и я понимаю, что это, блин, грустно. Мне очень интересно проследить, как изменится их музыка и публика в будущем, потому что и исполнители, и страдающие подростки растут.
— Кстати, что случилось с твоим увлечением эмокором, каким был твой выход из страданий?
— Я мягко слез с него благодаря инди-року — с поля ненависти перешел на добрую грусть. Но потом я полностью разочаровался в этой эстетике и увлекся восьмибитной музыкой, она супер-примитивная и исключительно веселая.
— Какой ты музыкант: любишь выступать и показывать свой продукт или наоборот — важнее сам процесс сочинения, разработка деталей?
— Делать выступления клево, но самое главное — процесс написания музыки. У меня из-за этого возникают проблемы: когда я пишу, то не думаю о том, как буду это играть. А потом очень трудно переносить материал на формат лайва. Но выступать тоже люблю: когда впадаешь в транс, чувствуешь отдачу людей — это очень заряжает.
— Тебе нравится выезжать в другие города, знакомиться с публикой?
Это зависит от общих вещей. Иногда я приезжаю в Европу и просто весь день сижу в гостинице, потому что всю ночь работал, и мне пофигу, какая в этом городе красивая плиточка. От гастролей очень устаешь, но устать можно от всего. В Самару я, конечно, рад приехать. Главное, не встретиться с полицией кайфа.
— Ты по-любому с ней встретишься, она будет у нас на входе стоять.
— Вообще-то, я с ней уже знаком.
— Как ты относишься к западной культуре и как она относится к тебе?
— Если бы я был больше востребован на Западе, у меня было бы там больше концертов, но их больше в России. Можно сделать вывод, что в России я нужнее. В Польше как-то я слышал про себя: «Если бы этот парень жил в Лондоне, у него всё было бы по-другому, все было бы в тысячу раз круче». Но я пока что не был в таком европейском городе, в который захотелось бы переехать.
— Что думаешь по поводу электронной музыки в регионах? Понятно, самарская oblast  решает, а что с остальными?
— Да, есть oblast, есть красноярский Klammklang и новосибирский Echotourist. Больше я ничего не знаю, да и не слежу.
— Условных Москвы, Питера и Сибири — достаточно?
— Лично мне — да. Если кому-то в его городе мало, есть вариант переехать туда, где больше, либо развивать это направление на месте. Мне всё равно, есть ли на Урале электронная сцена. Если она будет — круто, но меня это вдохновит, только если музыка клевая. А если музыка клевая, всем плевать, откуда она.
— У музыки нет географии?
— У специфической, фольклорной музыки есть, а у электронной, конечно, нет. Вся география, которая есть, — это маркетинг, который продает.