1699

Булат Халилов: «Кавказцев в России либо не уважают, либо боятся»

Алсу Сайгак

7 февраля при поддержке «Большой Деревни» состоится показ документального фильма «Костры и звезды», где электронная музыка вступает в диалог с черкесским фольклором. На самарскую премьеру также приедет Булат Халилов — главный герой картины и основатель этнографического лейбла Ored Recordings, собирающего традиционную музыку по городам, селам и аулам. Спросили у него, кому сегодня нужны песни кавказских бабушек, почему ориентальные мотивы в хитах Стинга — это плохо, и какие чувства испытывают ребята, танцующие лезгинку в торговых центрах.

— Чем занимается твой лейбл и почему он одинаково интересует ученых-фольклористов и слушателей в московском клубе «НИИ»?

— Ored Recordings — это я и Тимур Кодзоков, с которым мы ездим в экспедиции по селам и городам — везде, где живут носители и исполнители традиционной и локальной музыки. Мы это все записываем в полевых условиях и издаем на бэндкэмпе — сейчас в планах виниловый релиз. На старте работы в 2014 году мы обиделись на ученых за то, что они ничего не издают, и решили: «Мы будем антиучеными: научный прицеп отвлекает от звука, а традиционная музыка — это, в первую очередь, музыка, а не тропы и препарирование». Но, как оказалось, без желания во всем разобраться далеко не уйдешь. И вот сейчас мы занимаемся изучением традиционной музыки, DIY-этнографией. Мы не ищем жемчужины народного творчества, а фиксируем современную ситуацию, и это созвучно тому, как сегодня двигаются этнографы и фольклористы.

Лейбл появился, когда у нас возникло желание показать независимую культуру Северного Кавказа, — ее мы не нашли, зато нашли фольклор. Но за время увлечения неформальной музыкой у нас появились связи с площадками, на которых привычнее увидеть рейвы: в «НИИ» уже 4 раза выступали, еще побывали на фестивале «Архстояние». Перед Самарой в Мурманск на фестиваль Inversia едем.

— Чтобы просто взять и пойти в горы записывать музыку, должен произойти мировоззренческий сдвиг. Как случилось переключение с авангарда на фольклор у тебя?

— Сдвига не было. Например, дарк эмбиент, который мы слушали, влючал элементы фольклора. Есть лейблы, которые делают музыку на шаманизме. Есть дарк-фолк, апокалиптик-фолк, которые выросли из западной традиционной музыки. Мы заинтересовались мифическими идеями благодаря индастриалу и нойзу и в поиске чего-то почвеннического естественным образом пришли к фольклору.

— Я училась на филфаке и знакома с традиционной музыкой только с академической стороны. На парах по русскому фольклору нам говорили: из условной архангельской бабушки можно выцепить гораздо более крутые тексты, чем из какого-нибудь ансамбля, где исполнение песен поставлено на поток. А чем вы руководствуетесь при селекции контента?

— Мы такой же лейбл, как и другие инди-лейблы, которые издают техно, рок, хип-хоп, только у нас — фольклор, так что музыка — на первом месте. Но это не значит, что мы ищем только многоголосье и профессиональных музыкантов. Мы руководствуемся внутренними, но объективными критериями исполнителя и этноса, фиксируем интересные явления. Бывает так, что исполнители не видят разницы между доисламским эпосом и советской песней о любви — и мы пытаемся выяснить, почему.

— Фольклор — это всегда про человека и человечество, и это очень важно изучать. Почему ты выступаешь против колониализма академических исследований?

— Мы против колониализма не в плане изучения — этот термин больше касается западных музыкантов, которые используют традиционную музыку как сырье, берут африканские или ориентальные мелодии и делают из них нормальную европейскую песню для меломана, который от всего устал, — что-то типа Стинга. Точно так же работала советская машина: фольклористика развивалась здорово, но с фольклором все было плохо из-за ансамблей и того, как работали композиторы с народной музыкой. Что такое народная музыка с их точки зрения? Это недоразвитая культура, в которой есть мудрость предков. Эту культуру нужно доработать, чтобы ее смогли оценить туристы, а то, бедненькие, от фольклора в чистом виде устанут.

Изучение — это хорошо, но почему архивы не издаются, совершенно непонятно. Фольклористы часто отвечают мне: «Блин, а мы про это даже не думали». По неопытности это вызывало раздражение: сегодня я понимаю, что популяризация — проблема не ученого, а инфраструктуры.

При это мы все чаще используем методы колониалистов. В экспедиции не нужно пытаться быть своим, иначе вы с исполнителем хорошо проведете время, покушаете, но песен ты не запишешь.

— Расскажи об опыте съемок в фильме «Костры и звезды» про вашу поездку с электронщиком Moa Pillar на Кавказ. Почему, кстати, после нее он отказался использовать народные инструменты в своей музыке?

— Мы его каждый день били, поэтому и отказался. На самом деле как нальчийский хипстер я и до съемок знал, кто такой Moa Pillar, и даже слушал его — пока не начал врубаться в традиционную музыку и проблему колониализма. Идея принадлежит главреду портала InRussia Фуркату Палванзаде — он предложил снять фильм о нашем лейбле, но студия решила, что надо подключить музыканта извне — для конфликта и диалога. Тогда идея показалась интересной, дальше по фильму она кажется мне все менее удачной. Для диалога оба говорящих должны изъясняться на понятном друг другу языке: Федя должен шарить в нашей музыке, а наши должны понимать, что такое техно, экспериментальная электроника. Но этого не было, и после съемок он выбрал максимально честный подход: сконцентрироваться на том, что понимает, без заигрывания с народным звучанием.

Этот фильм — разговор людей с разных планет. Там интересная музыка — не только Федины попытки что-то сделать с фольклором, но и сам фольклор. Что в Самаре знают про Кавказ? Лезгинка, приора заниженная? Мы живем в одной стране, но одной страны как будто нет. В фильме представлен внутренний взгляд — то, как мы видим себя сами.

— А как в кавказской традиционной культуре видят русских?

— Русские для нашего фольклора — это колонизаторы и завоеватели, и представлены они как враги, как немцы в русском фольклоре времен Великой Отечественной войны. С XVII по XIX век образ русского — это образ солдата, которого либо наши мочат, либо который нас завоевывает. Есть песни про конкретные события Русско-кавказской войны: «Битва под Анапой», «Большое Кабардинское нападение». Они не воспринимаются как «пойдемте русских мочить»: фольклор — это повод для рефлексии. В народной памяти сохраняется не конкретный нарратив, а образ мыслей и эстетика. Мне не стыдно ставить в Москве походную песню про «русских собак»: взаимоотношение любых народов отражается в фольклоре негативно, он ведь и нужен для того, чтобы сохранять собственную культуру.

— В русской традиции есть отдельные жанры городского и деревенского фольклора, есть такое разделение в фольклоре народов Кавказа?

— У нас маленький опыт городского проживания, и его привнесла Россия: только в XX веке стала заметна разница между Нальчиком и селами. В Грузии, Турции и Азербайджане эта разница всегда была ощутимее — поэтому там сформировалась городская песня. Новые жанры на Кавказе развивались, скорее, в сторону блатной песни: у чеченцев, например, есть Муцураев (чеченский автор-исполнитель, чьи песни входят в федеральный список экстремистских материалов — прим. ред.).

— Я никогда не понимала, почему песни Муцураева так популярны в России и почему они написаны на русском. Тексты вроде должны были работать на поднятие боевого духа чеченских солдат, но известно, что ими очень проникались русские.

— Нет никакого противоречия в том, что песни для чеченских солдат были написаны и исполнялись на русском. В советское время фольклор начал ориентироваться на полиэтническое пространство: ты не просто поешь, ты общаешься, передаешь настроение и информацию. Взять хотя бы то же видео «Давай, до свидания»: в кабаке сидят вроде одни азербайджанцы, они поют на русском языке, и в этом нет противоречия — это потому, что он вошел в наше сознание. Авторские песни Муцураева стали народными потому, что война была жестким опытом как для чеченцев, так и для русских. Мы не видели всего ужаса, но понимали, что в Чечне происходит ад, благодаря новостям, фильму «Чистилище». Темы Муцураева — очень мужественны, там все про честь — эстетизация войны помогает преодолеть травмы и пробуждает чувство уважения к врагу.

— Проникает ли традиционная культура Кавказа в городскую среду и выходит ли она сейчас за пределы региона?

— Фольклор развивается внутри республик: люди начали доставать архивы, учить песни, собирать домашние ансамбли. В школьные годы я ничего не слышал, кроме национальной эстрады, потому и ненавидел традиционную музыку: думал, это она и есть. Количество исполнителей не так велико, чтобы музыка мигрировала с ними, но она может мигрировать в записях на телефоне. Хотя я знаю черкесов и осетинов из Питера, которые начали учить родную музыку и исполнять ее.

Без выхлопа и коммерциализации все может сойти на нет и забыться. Чтобы поддержать традиционную музыку, семейного застолья и праздника недостаточно — людям нужны концерты. К тому же у нас есть комплекс: пока кто-то извне, какие-нибудь ирландцы, не скажут: «Вау, у вас крутая музыка!», исполнители не поймут, что она крутая. Это касается всего Кавказа.

— Почему кавказцам, которые живут в европейской части России, так важно идентифицировать себя? В торговых центрах, к примеру, редко встретишь людей, танцующих гопак или хаву-нагилу, но лезгинку — довольно часто.

— С советского времени осталось ощущение, что мы нацмены — экзотические, диковатые зверушки: русские испытывают то же самое, когда выезжают за границу. Появляется чувство, что нас либо не уважают, либо боятся. Люди оказываются во враждебной среде — и пытаются показать, что они крутые. У нас сильнее развито чувство единства: оказываясь в чужой обстановке, мы начинаем создавать сообщество, у которого есть культура и формы проявления, пускай даже поверхностные и иногда примитивные —
с лезгинкой и «Черными глазами».

«Костры и звезды» — показ фильма и лекция Булата Халилова
7 февраля, 19-00
Пространство «Галерея», Куйбышева, 103