810

Нищета, война и выстрел в голову: 4 книги о тернистом жизненном пути

Полина Накрайникова, Любовь Саранина

Во многих магазинах полки с мотивирующей литературой заполнены «мудрыми мыслями великих людей» — слишком часто нас учат жизни те, кто сам не сделал ничего труднее подъема с дивана. «Большая Деревня» и «Читай-город» составили подборку книг, герои которых действительно вдохновляют своим мужеством: история смелой пакистанской девочки, биография журналистки, выросшей в нищете, роман об одиночестве в чужой стране и книга, которая на самом деле спасает жизни.

Джаннетт Уоллс «Замок из стекла»

Вы собираетесь на вечеринку, надеваете красивую одежду, садитесь в такси — и видите свою мать, копошащуюся в помойке. Что бы вы ни почувствовали, запомните это ощущение — с ним вы проживете всю книгу Джаннетт Уоллс, случай из жизни которой мы только что привели.

Уоллс родилась в семье, где кроме нее было еще трое детей: мать Джаннетт пыталась найти себя в творчестве, но не вылезала из кризиса, а отец мечтал о приключениях, постоянно что-то изобретал — и при этом не мог побороть тягу к бутылке. Сюжет такой: творческие интеллигентные люди оказываются не готовы к нормальной жизни и человеческому быту — они выбрасывают деньги на ветер, меняют дома, сбегая из них по ночам, живут в халупе с дырами в крыше и не понимают, как можно иначе. Джаннетт с братом и сестрами представлены сами себе: они ходят в рванье и с трудом переживают голод, а в подростковом возрасте отец едва не продает главную героиню подпитому мужику.

Замок из стекла — одно из бесконечных обещаний отца Уоллс и их общая мечта о семейном счастье: когда дочерям становится особенно грустно, герой рассказывает о прекрасном дворце, который он построит, как только все наладится. Но ничего не налаживается — дети обретают независимость, финансы и надежды на счастье, только когда покидают мать с отцом и отказываются от их образа жизни. При всем этом ненавидеть родителей Джаннетт не получается: она жалеет отца, нежно любит мать и дает им право быть если не оправданными, то понятыми. За невероятные, трагичные и обжигающие глаза сюжетные повороты писательницу обвиняли в приукрашивании прошлого, и зря: именно честность делает книгу по-настоящему безжалостной к своим героям. После выхода «Замок из стекла» 250 недель (!) держался в списке бестселлеров The New York Times, кроме того, по нему сняли фильм — перед вами история, над которой плакала не только половина маршрутки, но и половина мира, но эта история с хорошим концом.

Мы никогда не жаловались, что голодны, но постоянно искали съестное. Например, во время школьных перемен я заглядывала в ранцы одноклассников и находила то, потерю чего они могут не заметить или не будут сильно жалеть: яблоко или пакетик крекеров. Я проглатывала еду так быстро, что не успевала почувствовать ее вкуса. Если я играла на площадке перед домом подруг, то просила разрешения сходить в туалет, проходила мимо кухни, хватала что-нибудь из холодильника, съедала это в туалете и никогда не забывала спустить воду.

Брайан тоже начал воровать еду. Однажды я увидела, как его рвет за нашим домом. Я удивилась, потому что мы не ели уже несколько дней. Он сказал, что влез в дом соседей и украл здоровую банку соленых огурцов. Сосед его увидел и в виде наказания заставил съесть всю банку, а то, мол, пойдет в полицию. Брайан взял с меня слово, что я не расскажу об этом случае родителям.

Через пару месяцев после того, как папа потерял работу, он пришел домой с пакетом еды. Там были банка консервированной кукурузы, большой пакет молока, буханка хлеба, ветчина, сахар и палочка маргарина. Банка консервированной кукурузы исчезла через несколько минут после своего появления (и кто ее украл, знает только тот член нашей семьи, который это сделал). Но папа был занят нарезыванием бутербродов и не стал искать виновника. В тот вечер мы наелись досыта: ели бутерброды и запивали их молоком. Когда я на следующий день пришла домой из школы, то увидела, как Лори на кухне ест что-то ложкой из чашки. Я заглянула в холодильник, где оказались лишь остатки палочки маргарина.

«Лори, что ты ешь?» — спросила я сестру.

«Маргарин», — ответила она.

Я сморщилась: «Правда?»

«Да, посыпь сахаром и на вкус, словно крем на торте».

Я сделала, как она советовала. Но вкус не был похож на кондитерский крем. Смесь была хрустящей из-за сахарного песка, жирной и оставляла неприятное послевкусие, но я все равно съела свою порцию до конца.

Вечером мама заглянула в холодильник. «А где маргарин?» — спросила она.

«Мы его съели», — ответили мы с Лори.

Мама рассердилась. Она хотела использовать маргарин для выпечки хлеба, если соседка даст ей взаймы немного муки. К тому времени мы уже съели купленный папой хлеб. Я напомнила ей, что газовая компания отключила нам газ.

«Все равно надо было сохранить маргарин. Вдруг газ снова включат? Чудеса иногда случаются», — ответила мама.

Я не понимала причину недовольства мамы и начала подозревать, что она хотела съесть маргарин сама. Потом я подумала, что, возможно, мама вчера вечером украла банку консервированной кукурузы. «В доме больше нечего было есть, — сказала я. — И я была очень голодной».

Мама посмотрела на меня с удивлением. Я нарушила одно неписаное правило: в нашей семье негласно подразумевалось, что наша жизнь — сплошное увлекательное приключение. Мама подняла руку, и я подумала, что она хочет меня ударить, но вместо этого мама села на стул и положила голову на руки. Ее плечи начали вздрагивать. Я подошла и потрогала ее за плечо.

Движением плеча она стряхнула мою руку, и когда подняла лицо, оно было красным. «Не моя вина, что ты голодна! — закричала она. — Ты думаешь, что мне это все нравится?»

Эрик-Эмманюэль Шмитт «Дети Ноя»

Эрик-Эмманюэль Шмитт вырос в семье школьных учителей и мало в чем нуждался, но в его произведениях человеческая боль описана необычайно чутко — даже не верится, что автор не стоял рядом с героями и не гладил их по голове. Например, в книге «Оскар и розовая дама» главный герой, больной раком маленький мальчик, узнает, что ему осталось жить 12 дней, — и старается прожить каждый, как десять лет полноценной жизни.

В «Детях Ноя» мы тоже смотрим на мир детскими глазами. Еврейский паренек Жозеф живет в обычной семье — у него трудолюбивый папа и нежная мама, но в размеренные будни врывается Вторая мировая война. Мальчика разлучают с родителями, и он попадает сперва к родственникам, которые не могут его защитить, а затем — к отцу Понсу, католическому священнику с большим сердцем. Вместе с Жозефом он укрывает от нацистов десятки еврейских детей, и, что важно, спасает им не только жизнь, но и душу, уважительно рассказывая об истории их нации.

На удивление, книга не равняется «еще одному рассказу о человечности» — это еще и произведение о том, как неловко становиться взрослым, как важно быть осознанным в своей вере и почему нужно сохранять не только людей, но и их истории. Книга, кстати, душеспасительная в прямом смысле слова: каждые сто рублей с ее покупки передают в фонд помощи хосписам «Вера».

Рахитичные мужчины и женщины с землистой кожей, приставшей к костям, с одинаковыми черными кругами у одинаково пустых глаз, изнуренные до того, что едва могли удержать в руках ложки, склонились над супом. На наше появление они не обратили ни малейшего внимания, ибо были всецело поглощены едой — и страхом, что ее могут у них отнять. Руди окинул взглядом зал:

— Ее здесь нет. Может, у них есть другой ресторан, отец мой?

— Сейчас узнаю, — ответил священник.

И тут с одного из диванов раздался голос:

— Руди!

Оттуда поднялась какая-то женщина и, махнув нам рукой, едва не упала.

— Руди!

— Мама!

Руди кинулся к окликнувшей его женщине и стиснул ее в объятиях.

Я не мог узнать в ней мать, которую столько раз описывал мне Руди, — высокую, властную женщину с величественной грудью, сине-стальными глазами и бесконечными, густыми, роскошными черными волосами, вызывавшими восхищение у публики. Сейчас он обнимал маленькую старушку, почти совсем облысевшую, с застывшим боязливым взглядом выцветших серых глаз, чье костлявое тело, широкое и плоское, едва проступало под шерстяным платьем.

Тем не менее они шептали друг другу на ухо фразы на идише, плакали, уткнувшись друг другу в плечо, и я пришел к заключению, что Руди, если только он никого ни с кем не перепутал, изрядно приукрасил свои воспоминания.

Он хотел увести ее из ресторана:

— Пойдем, мама, в этом отеле есть рояль!

— Нет, Руди, я хочу сначала доесть.

— Ну пойдем же, пойдем!

— У меня тут еще осталась морковь, — сказала она, топнув ногой, словно упрямый ребенок.

Руди не мог скрыть своего изумления: вместо властной матери перед ним была маленькая девочка, не желающая расстаться со своей миской. Отец Понс жестом велел ему уступить.

Она медленно, тщательно доела свой суп, собрав кусочком хлеба оставшийся на дне тарелки бульон и вычистив фарфор до блеска, равнодушная ко всему остальному. Вокруг нее остальные депортированные столь же сосредоточенно трудились над своими тарелками. После нескольких лет постоянного недоедания они поглощали пищу с какой-то грубой страстью.

Потом Руди, предложив матери руку, помог ей встать и представил нас. Совершенно изможденная, она все же нашла в себе силы улыбнуться.

— Вы знаете, — сказала она отцу Понсу, — если я осталась в живых, то лишь потому, что надеялась снова увидеть Руди.

Руди захлопал ресницами и перевел разговор на другое:

— Пойдем к роялю, мама.

Пройдя через салоны, сделанные, казалось, из взбитых белков, преодолев несколько дверей, тяжелых от толстых шелковых портьер, он осторожно усадил ее на табурет и поднял крышку инструмента.

Она оглядела рояль с волнением, которое тотчас сменилось растерянностью. Не разучилась ли она? Ее нога скользнула к педали, а кончики пальцев ласково коснулись клавиш. Ее била дрожь. Ей было страшно.

— Играй, мам, играй! — шепнул Руди.

Охваченная паникой, она взглянула на сына. Она не смела признаться ему, что сомневается в себе, что у нее нет сил, что…

— Играй, мам, играй! Я тоже пережил всю войну в надежде, что однажды ты будешь снова играть для меня.

Она покачнулась, удержала равновесие, ухватившись за рояль, и посмотрела на клавиши как на препятствие, которое ей предстояло преодолеть. Ее руки робко приблизились, а затем мягко погрузились в слоновую кость.

И вознеслась самая нежная и самая печальная мелодия, которую мне когда-либо доводилось слышать. Поначалу несмелая, жиденькая, а затем все более мощная и уверенная, музыка рождалась под ее пальцами, усиливалась и набирала высоту, потрясая и приводя в отчаяние.

Играя на рояле, мать Руди обретала плоть. И теперь я уже различал в ней ту женщину, которую описывал мне Руди.

Малала Юсуфзай «Я — Малала»

Малала Юсуфзай — самый молодой лауреат Нобелевской премии за всю историю ее существования, но эта награда была получена кровью — в прямом смысле слова. История Малалы могла бы быть типичной для маленькой пакистанской девочки. Ее отец посылал матери красивые письма о любви, а та не могла их прочесть, потому что не получила даже школьного образования. Героиня легко повторила бы ее судьбу, если бы не упертость и настойчивость главы семьи: несмотря на долги, папа Малалы основал школу, куда принимали девочек даже во времена жесточайшего режима талибов.

Вместе с дочерью отец стал рупором здравомыслия во времена религиозного фанатизма: когда на улицах лежали трупы «слишком распутных» танцовщиц и «недостаточно покорных» горожан, семья Юсуфзай отстаивала право девочек на образование, критиковала власть и вела подробный блог о своей жизни на «Би-би-си». Расплата пришла в 2012 году: в школьный автобус ворвался террорист. Мужчина в нелепой бейсболке спросил: «Кто из вас Малала?», — и хотя никто не выдал девочку, опознать ее было нетрудно: героиня была единственной, кто сидел с открытым лицом. После этого последовал выстрел в голову, баланс на грани жизни и смерти, долгое лечение и вынужденный переезд в Англию.

Помимо невероятной истории стойкости во время всеобщего молчания, книга интересна как сводка совсем свежих исторических событий и сборник занятных историй о жизни в Пакистане, его нравах и обычаях. За несколько лет долина Сват из родного гнезда превращается в ад, но Малала не прекращает любить свой дом и оставаться обычной девчонкой — просто очень и очень смелой.

В январе 2009 года холодной зимней ночью талибы убили танцовщицу по имени Шабана. Она жила в Мингоре, на узкой улице Барн Базар, где обычно селились танцовщики и музыканты. По словам ее отца, поздно вечером, после комендантского часа, несколько человек постучали в дверь дома Шабаны. Они попросили ее потанцевать для них. Она переоделась в костюм для танцев, а когда снова вышла к гостям, они наставили нее дула пистолетов. Люди слышали, как она кричала:

— Прошу вас, пощадите! Обещаю, что больше никогда не буду ни петь, ни танцевать! Ради Аллаха, не убивайте меня! Я женщина, я мусульманка! Что я вам сделала?

Ответом ей был грохот выстрелов. На следующее утро изрешеченное пулями тело девушки лежало на площади Грин Човк. Трупы появлялись там так часто, что эту площадь стали называть Кровавой.

Мы узнали о смерти Шабаны утром. Выступая по Радио Мулла, Фазлулла заявил, что эта женщина заслужила смерть за свое аморальное поведение и что всех прочих танцовщиц и певиц ждет такая же участь. Прежде мы гордились своими музыкантами и танцорами, но теперь почти все они покинули Сват, перебравшись в Лахор или Дубай. Музыканты также стали давать объявления в газетах о том, что они перестали выступать и ведут благочестивый образ жизни, чтобы успокоить талибов.

Прежде люди говорили о безнравственности Шабаны, но таковы наши мужчины: им нравилось смотреть, как она танцует, и при этом они считали себя вправе презирать ее за то, что она танцовщица. Дочь хана никогда не выйдет замуж за сына брадобрея, а сыну брадобрея не суждено жениться на дочери хана. Мы, пуштуны, любим хорошую обувь, но не уважаем сапожников. Любим красивые шали и одеяла, но пренебрежительно относимся к ткачам. Представители многих ремесел, необходимых людям, не пользуются в нашем обществе уважением. Может быть, именно поэтому они охотно присоединялись к движению Талибан, которое обеспечивало им власть и социальный статус.

Убийство Шабаны, представительницы презираемой профессии, не вызвало в городе никакого возмущения. Некоторые даже утверждали, что это убийство — благое дело. Возможно, они говорили так из страха перед талибами, возможно, действительно так думали.

— Шабана не была хорошей мусульманкой, — говорили они. — Она была скверной женщиной, и она заслужила смерть.

Не могу сказать, что день, когда мы узнали об убийстве Шабаны, был особенно тягостным. Все дни тогда были черными, каждый час казался самым тяжелым. Трагические известия поступали со всех сторон. Убийства, взорванные школы, публичные порки. Конца всему этому не предвиделось. Через пару недель после убийства Шабаны в Матте был убит учитель, вся вина которого состояла в том, что он отказался носить штаны до лодыжек, какие носили талибы. Этого не требует ислам, заявил он. Боевики повесили учителя и застрелили его старого отца.

Я никак не могла понять, чего хотят добиться талибы.

— Они оскорбляют нашу религию, — повторяла я во всех своих интервью. — Сможете ли вы поверить человеку, который приставит дуло пистолета к вашей голове и заявит, что ислам — единственная истинная религия? Если они хотят, чтобы все люди в мире приняли мусульманство, почему бы им самим для начала не стать хорошими мусульманами?

Отец постоянно приходил домой бледный, с трясущимися руками и рассказывал, что стал свидетелем очередного кошмара или же слышал жуткие рассказы. Тут и там на городских улицах выставляли отрубленные головы полицейских. Даже те жители долины, которые первоначально принимали Фазлуллу с восторгом, отдавали ему и его людям деньги и драгоценности, считая талибов защитниками ислама, теперь с ужасом взирали на их деяния. Отец рассказывал мне о женщине, которая щедро жертвовала деньги талибам, пока муж ее работал за границей. Когда он вернулся и обнаружил, что жена отдала боевикам не только деньги, которые он посылал домой, но и все свои украшения, его ярости не было предела. Как-то раз в деревне, где они жили, раздался взрыв. Женщина заплакала от страха.

— Не плачь, — сказал ей муж. — Это грохочут твои серьги и кольца. Наверное, сейчас настанет черед браслетов и ожерелий.

Питер Хёг «Смилла и ее чувство снега»

Возможно, имя датского писателя в нашей стране уступает по популярности таким скандинавским идолам, как Ю Несбё или Стиг Ларссон, и все же читателю оно известно. Во многом именно благодаря роману «Смилла и ее чувство снега» — истории о гляциологе Смилле Ясперсен, расследующей обстоятельства смерти соседского мальчишки. Для затравки — синопсис сулит читателю в первую очередь кучу терминологии: выросшая на краю мира гренландка различает тысячи оттенков снега и его состояний — от «ледяного сала», «блинчатого льда» до уже известной каждому самарцу шуги. Именно эти уникальные знания помогают ей определить, что диковатый мальчишка Исайя, до которого нет дела даже собственной матери, упал с заснеженной крыши не по собственной воле, и с невероятным бесстрашием в одиночку пуститься на поиски правды — то есть, начать копать под целую корпорацию, поднять секретные архивы, маневрировать между тюрьмой и поджогом катера и в конце концов оказаться в мужской команде экспедиции, которая уверенно движется навстречу айсбергам.

Впрочем, «Смилла» — это не просто динамичный, выверенный до миллиметровых фактов и полный фирменного скандинавского нуара детектив. В первую очередь, это история гренландской девушки, чья жизнь в свое время разделилась на «до» и «после» — из-за вынужденного переезда в Данию. Основной сюжет постоянно перемежается с воспоминаниями героини об охоте, обуви Kamik и рассуждениями о современном населении Гренландии, оказавшейся в составе объединенного королевства. Преодоление Смиллы — это преодоление целого народа, который теряет свою аутентичность, забывает язык, вынужден подчиняться новым законам, но не имеет равных прав.

На острове Диско в 1981 году я принимала участие в исследовании влияния морского тумана на коррозию карабинов, которые используются для страховки при переходах по глетчеру. Мы просто-напросто развешивали их на веревочке, и возвращались через три месяца. Они по-прежнему выглядели надежно. Слегка поврежденными, но все же надежными. Завод указывал, что предельная нагрузка на них составляет 4 000 кг. Оказалось же, что мы можем раскрошить их на кусочки ногтем. Попав в чужой климат, они подверглись разрушению.

Такие же процессы разрушения происходят, когда теряешь свой язык.

Когда нас перевели из сельской школы в Кваанаак, у нас появились учителя, которые не могли ни слова сказать на эскимосском, и даже и не думали учить его. Они рассказали нам, что тем из нас, кто сможет стать лучше других, откроется дорога в Данию, возможность сдать экзамен и избавиться от арктической нищеты. Это золотое восхождение должно было осуществляться с помощью датского языка. Это было в то время, когда закладывалась основа политики 60-х. Которая привела к тому, что Гренландия официально стала «самым северным датским амтом», a inuit официально должны были называться «северными датчанами» и согласно высказыванию нашего общего премьер-министра должны были «быть подготовлены к восприятию тех самых прав, какими обладают все остальные датчане».

Так закладывается основа. Потом приезжаешь в Данию, проходит полгода, и тебе кажется, что ты никогда не забудешь родной язык. Ведь на нем думаешь, вспоминаешь свое прошлое. Но однажды встречаешь на улице гренландца. Обмениваешься с ним несколькими фразами. И вдруг оказывается, что надо подбирать самые простые слова. Проходит еще полгода. Подруга приглашает тебя в «Дом Гренландцев» на Лёвстрэде. Там и обнаруживаешь, что твой собственный эскимосский можно раскрошить на кусочки ногтем.