593

Родная речь: «Две Юлии» Леонида Немцева

Андрей Олех

«Большая Деревня» продолжает серию материалов о книгах, созданных в Самаре. Роман Леонида Немцева «Две Юлии» был написан давно, успел побывать в длинном списке премии «Нацбест» в 2013 году и получить признание критиков. В марте в издательстве «Флюид ФриФлай» текст наконец обрел свое материальное воплощение и стал доступен каждому читателю.

Леонид Немцев — поэт и писатель, кандидат филологических наук и преподаватель литературы. Живет в Самаре, и действия в его книге «Две Юлии» происходят на берегах Волги. Для повествования географическая привязка не играет решающей роли, но жители города узнают знакомые пейзажи. Роман начинается как история любовного треугольника и продолжается рассказом о красоте мира.

«Мне всегда было неловко видеть в мелодрамах убежденность совратителя: он открыто лжёт этой нацеленностью на возлюбленную, этим вниманием к ней, этой уверенностью в своей любви. Так может вести себя только тот, кто не боится потери, то есть тот, кто не любит, тот, для кого есть цель, — а не мир распахивается всеми тайнами, из которых тайна полов — не самая захватывающая. Почувствовав это, я понял и то, что лгать мне было бы скучно. Никакая временная цель не стоит прозрения мира, а только ради этого стоило любить».

«Две Юлии» — это мир, наполненный деталями. Эффект погружения достигается через простые и всем знакомые ощущения. Иногда кажется, что автор решил задействовать все пять чувств читателя, рассматривая эмоции и явления, как в первый раз, и находя их удивительными.

«За ту совсем недолгую жизнь вкус нескольких вещей потряс меня до глубины чувств.

1. Это был ананас, извлеченный-таки дедом однажды из холодильника, и я сначала увидел, что эта сочащаяся шишка, чья ботва тронута тлением, не изобретена для детских мультфильмов. Срезали пропитанную сиропом несъедобную вафлю чешуи, а там была едкая сладость, какой я нигде ещё не встречал, даже в виде химической имитации.

2. По преданию — была сырая полоска селедки, лишенная костей, которую бабушка сунула в рот полуторагодовалому ребенку, и я замер, сжав губы и вытаращив глаза. Испугались, хотели селедку отобрать, но я блаженно мычал и категорически качал головой.

3. Была увесистая глыба крошащегося мыла, которую отцовская гостья — величавая и резкая художница — захватила с собой из Италии. Это тоже называлось сыром, мама чуть не сломала нож, когда стачивала с него крепкую корку парафина. Запах шел слегка горьковатый. Я поскоблил зубом ту сторону корки, где должен был начинаться сыр, — и стал другим. Я стал нежнейшим и осторожнейшим собирателем вкусов, испытателем малейших оттенков. Твердый итальянский сыр — самый стремительный ковер-самолет, на каком только можно облететь солнечные, древние, святые миры. Опасность пармезана в том, что из-за него можно ненароком сменить религию».

«Две Юлии» по-настоящему нежная и радостная книга, и в ее чтении важен сам процесс. Неспешное повествование, мелодичные предложения, продуманная игра с литературными стилями и есть та ловко сплетенная сеть для того, чтобы поймать и отпустить прекрасное.

«Всё было важно в этом блуждании, потому что с каждым шагом я становился свидетелем редчайшего заката, разражающегося на половину неба. Им были подсвечены даже надо мной летящие облака. И если их тону удалось остаться розовато-прозрачным, то идя дальше, к верхушкам редкого леса, взгляд обрушивался в слоистые пласты вишневого желе и морса из черной смородины. Что-то еще пылало за этим закатом, но там облаков было столько, что некоторые из них чернели от накопленной краски. Одно облако разорвалось, и из него вытекал и сразу расходился устрашающе концентрированный пурпур. Где-то за спиной гремела электричка, и крупный лай собаки догонял её свистящий грохот».

«Большая деревня» поговорила с Леонидом Немцевым о поэзии, конфликтах и потере памяти.

«Большая Деревня»: Вопрос почти бестактный, но естественный, когда книга написана от первого лица: насколько главный герой, события, детали автобиографичны?

Леонид Немцев: В вопросе нет ничего бестактного. Бестактным бывает произвольное сопоставление героя и автора в форме утверждения. Мой герой получил в подарок некоторые факты моей биографии, некоторые черты характера и близкие знакомства, так что в сумме это становится весомыми 12%, не больше. У героя проблемы с памятью, а у меня таких проблем никогда не было. Он долгое время был невосприимчив к поэзии, а мне всегда хотелось быть поэтом.

Нарушенная память и непонимание поэзии — это больше собирательный портрет моего современника, целой культурной ситуации. Отличие от традиционной критической прозы в том, что это роман о выходе из кризиса, а не добросовестная фиксация всех проявлений болезни. Нам всем давно понятно, что новый том мало что добавит к анамнезу. Можно назвать «Две Юлии» романом воспитания, терапией, излечением. Здесь все адресовано глубоко внутреннему человеку, который спрятан в читателе. Можно сказать, что в романе действует личность, которая под видом погружения в себя на самом деле раскрывается в памяти и сознании читателя. Самые ценные реакции от него: это мое, я многое узнаю, я тоже так это чувствую.

Мне всегда казалось, что литературное произведение приобретает ценность за счет чистого вымысла или умения так перекраивать первоисточник, чтобы он становился художественным образом. Только по целой отлаженной структуре можно судить, насколько правдоподобно это изобретение. Когда какой-то материал частично берется «из жизни», он обычно противоречит целому и отторгается, как чужеродная ткань. Я не отрицаю гонзо-журналистику, но мой жанр в данном случае — это именно художественная (поэтическая) проза.

БД: В книге тысячи самых разных деталей, зарисовок, ощущений. Они сами возникали в процессе работы или был некий план или список того, о чем надо рассказать читателю?

Л.Н: И сюжет романа, и его прорисовка — результат строгой продуманности. Герою кажется, что он ведет разрозненные записи, делится спонтанными переживаниями, вспоминает (или искажает) происходящее. Но на деле он сам — моя выдумка.

Подробностей в романе очень много. Но путь спасения для моего несовершенного персонажа — это именно высочайшая степень внимания к тому, что происходит в нем и какими мелочами ему открывается мир. Это художественный анализ, просеивание всего материала через сознание, так что в итоге в книге нет ни лишней детали, ни лишнего слова.

В определенный момент у читателя должно возникать ощущение, что ему удобно внутри романа, ведь это мир, проговариваемый в сознании. Мир строен и понятен именно тогда, когда сознания хватает, чтобы его вместить, когда разуму удалось глубоко вздохнуть. Поэтому я сделал все, чтобы уговорить читателя не торопиться и получить ровно такое количество подарков, на сколько у него хватит внимания. А оно, в свою очередь, требует тонкой настройки и больших желаний. Поскольку это роман, а не научная книга, здесь не описаны приемы излечения, а показан весь его процесс изнутри болезни.

БД: В романе почти нет конфликтов, в привычном виде, нет отрицательных героев, трагедий и непреодолимых условий. Это сложно — писать роман без классических противостояний?

Л.Н.: Не хочется подробно останавливаться на том, что классический конфликт —слишком условная и давно уже мертвая структура для драматургии или сценария. Участниками событий в поэтическом мире, в мире оживающего сознания, являются не характеры, не идеи и не топорные символы добра и зла, а увиденное и упущенное, принятое и отвергнутое, чуткое и безжизненное, необходимое и ненужное. В этом смысле в «Двух Юлиях» есть и конфликты, и отрицательные силы, и очищающая трагедия, и бездна непреодолимых условий.

Это тема подлинно живого и скрытно мертвого — самое что ни есть классическое противостояние, которого как раз не хватает в современном сценарии, когда под флером жизненной правды мертвым остается все — и герой, и его история, и каждый уголок декорации, и вездесущая кривая усмешка автора. Центральный конфликт в искусстве, точка кипения находится там, где происходит выбор между тем, чем по-настоящему можно жить, и тем, что отрицает жизнь.

Наверное, если бы культура свободно дышала живыми вещами, я бы писал совсем другую вещь, и мне было бы куда проще это делать. Но я всегда чувствовал необходимость скрупулезной проверки на подлинность наших ощущений, нашего внимания, восприятия любви, умения действительно видеть и жить. Нам часто не хватает поддержки ощущений в условных конструктах «любви» и «жизни». Они должны вписываться в весь наш опыт, питаемый космосом, а не оставаться затейливой гирляндой, поддерживаемой электрическим генератором из-под сцены.

Самая большая трагедия (и тема ее в романе куда более значительна, чем «история любви») — это то, в каком положении находится поэзия. Трагична ситуация ее восприятия и ее проявлений. В этой трагедии и вопреки непреодолимому условию глухоты к ней рождается мой герой. Весь роман — история не жизни, а рождения.

БД: Каждое интервью с писателем должно завершаться этими вопросами, не будем нарушать законы жанра. Над чем работаете сейчас? Какие творческие планы?

Л.Н.: Ситуация, в которой я оказался, для меня еще новая. Роман был закончен семь лет назад, но очень сильно мешал своим не до конца проявленным существованием. Я постоянно делал в нем правки, а когда отвлекался, то он досадно капризничал и требовал внимания. Теперь публикация состоялась, благодаря совершенно неожиданной и отважной серии «Книжная полка Вадима Левенталя» в издательстве «Флюид ФриФлай». При этом я не получаю книгу, а наконец-то освобождаюсь от нее.

Мне важно не столько «высказаться», сколько сделать все возможное для полноценного и счастливого пробуждения читателя. Над читателем я работаю больше, чем над книгой.

Замыслов и начатых вещей у меня много, я не люблю ими делиться, так как это может на них повлиять. У меня накоплено много рассказов, которые я надеюсь показать читателю, и у меня всегда остается надежда на то, что будут прочитаны мои стихи — не просто изданы, а прочитаны.

Купить книгу Леонида Немцева «Две Юлии» можно по ссылке.