395

Техно-дуэт Interchain: «К десятилетию творческого союза мы готовим симфонический концерт»

Алсу Сайгак

2 и 3 июня «Волгафест» представит обширную музыкальную программу, которая в этом году напоминает сейшен с электроникой и инди-роком. Организаторы феста не выделяют хэдлайнеров, но для редакции «Большой Деревни» событием из разряда save the date станет лайв московского дуэта Interchain — в Самаре Андрей Ли и Евгений Горбунов выступят впервые. Накануне фестиваля набережных поговорили с ними о том, как зануды задрочили бит, почему музыкантам полезно работать на стройке, куда Юра Шевчук спустил свой американский гонорар и чем простые самарцы лучше техно-кобр (кроме того, что всем).

У Андрея есть сольный Obgon, у Жени — «Интурист» и «ГШ». Почему, несмотря на успешные сайд-проекты, вы так долго остаетесь вместе?

Женя: Во-первых, я испытываю к Андрею глубокое чувство любви — на этом чувстве, постоянном симбиозе и обмене идеями строится наша работа.

Андрей: Я же испытываю чувство зависти к Женьку: он может один играть, а я не могу что ли? Это движет моим сольным проектом Obgon.

Женя: Электронный бит был захвачен занудами и институционализированными мозгами, которые думают: «Вот так и больше никак». А мы решили освободить электронную музыку от занудства и превратили ее в подобие панк-рока.

Мы решили освободить электронную музыку от занудства и превратили ее в подобие панк-рока.

Что вы делаете для избавления бита от занудства?

Женя: Мы стараемся исказить пространство с помощью иррациональных решений, в то время как электронный бит никуда не уходит — он остается, но вокруг него происходит черт знает что, и он сам начинает становиться частью черт знает чего. Например, если мы очень любим фриджаз или какое-то другое отъезжалово, мы его обязательно применим.

Андрей: Надо делать так, чтобы самим было весело, — мы же развлекаем людей своей музыкой.

Женя: Мы даем музыке произойти, а не форсируем события. Мы больше как публика — сами колбасимся вместе со зрителями.

Андрей: Если тупо разложить, Женек говорит про импровизацию. Мы — любители спонтанных решений: можем подготовить новый лайв за одну репетицию и быть довольны им.

Женя: Но будут ли довольны другие?

Джаз — это жирный шмат музыкальной грязи, звуковой террор, направленный на то, чтобы все кайфовали. Это террор против скуки и засилья задротства.

Мне кажется, у Interchain сейчас есть две стратегии существования — это, во-первых, рейвовая «Врубай бочку, [блин]» и концертная — в экспериментах и коллабах. К какой из этих линий вы больше тяготеете?

Андрей: Путей развития у нас больше — и в каждом из них сейчас идет работа. Есть программа с барабанщиком, есть альбомная программа «Пленум». «Врубай бочку, [блин]» — тоже одно из направлений. Хотим, чтобы направлений было шесть.

Женя: Сейчас мы пишем джазовый альбом — переосмысляем жанр с точки зрения людей, которые плохо умеют играть на музыкальных инструментах. Джаз ведь — это про свободное ощущение музыки и ритма, изначально это жирный шмат музыкальной грязи, звуковой террор, направленный на то, чтобы все кайфовали. Это террор против скуки и засилья задротства. Раньше что было? Было задротство и был джаз. А сейчас что? Сейчас джаз — тоже задротство. И что делать?

А как он превратился в задротство?

Женя: Он стал задротством, потому что его задрочили. Джаз был супергиперсексуальной протестной музыкой, а сейчас это музыка аккуратных, прилизанных ребят, которые обладают одновременно невероятной и очень заурядной техникой исполнения, знают все стандарты, знают, как строятся аккорды, как развивается тема, как идет импровизация, — джаз слишком академизировался.

Тебе не кажется, что все классное рано или поздно загоняют в канон, и это нормально?

Женя: Да, это нормально. Но всегда найдутся люди, которые напомнят: «Ребят, смотрите, как весело можно!»

А почему нужно напоминать, а не создавать что-то новое?

Женя: А новое из воздуха создавать что ли? Ты все время будешь утыкаться в то, что изобретаешь велосипед. Лучше оттолкнуться от чего-то уже существующего, испортить это максимально, чтобы все тебя ненавидели, — вот тогда будет интересно.

Мы меняем деятельность: едем на рыбалку, я устраиваюсь работать на стройку, ношу мешки. От физического труда вся дурь из головы выходит.

Раньше вы назывались Stoned Boys, а когда музыка поменялась, стали Interchain. Почему сейчас Interchain продолжает очень сильно меняться, а название остается?

Женя: Stoned Boys и Interchain — это как прокачка покемона: сначала у тебя покемон Пиджи, а потом он превращается в Пиджеотто.

Андрей: Stoned Boys скоро вернется: к десятилетию творческого союза мы сделаем большой симфонический концерт. На самом деле, одно название — это классно, если оно классное, а Stoned Boys было не очень классным и неоднозначным.

То есть вам просто нужна была классная номинация?

Женя: Мы нащупывали свой подход и очень много шишек набили на этом пути — сейчас продолжаем нащупывать подход, но уже без шишек. Мы слишком глубоко забурялись вглубь процессов — например, пытаясь создать прог-рок, который звучал бы как танцевальная музыка, мы сделали альбом, который сейчас невозможно слушать.

Как вы научились создавать музыку, которую будет не стремно слушать спустя несколько лет?

Женя: Нужно стараться на нее смотреть со стороны и не относиться слишком серьезно. Мы меняем деятельность: едем на рыбалку, я устраиваюсь работать на стройку, ношу мешки. От физического труда вся дурь из головы выходит.

На какой стройке ты сейчас работаешь?

Женя: Сейчас ни на какой, слишком много концертов — это тоже физический труд.

Андрей: Отдыхать действительно очень полезно, даже работая в офисе. Очень часто ты привыкаешь к тому, что делаешь, и думаешь, что делаешь это классно. А потом отдохнув, ты понимаешь, что делал неклассно.

Как вы успеваете переключаться между проектами и в чем различается подход к ним?

Андрей: Найти на все время — это моя большая проблема, которая у Женька выражена еще ярче: у него кроме Interchain еще два проекта. В Interchain мы много импровизируем, джемим, и потом из этого что-то получается. С двумя руками и одной головой это делать сложнее: больше времени уходит на процесс написания треков и подготовку концерта. Вдвоем расслабленнее: вот вы играете, твой напарник молчит, значит, все ништяк. А когда один, можешь делать лажу и никто не скажет.

Женя: В «ГШ» все завязано на музыкальной коммуникации: мы много джемим вчетвером и записываем то, что получается, — потом приходится разбирать эти джемы по кусочкам. А в «Интуристе» вообще нет состава: я играл с абсолютно разными людьми, а альбом записал один. Там все очень спонтанно: я записываю очень длинную дорожку баса, очень длинную дорожку перкуссий, очень длинную дорожку гитар, потом все это начинаю клеить, резать, быстро, не думая, придумываю текст.

Тексты Interchain тоже похожи на импровизацию.

Женя: Да, это происходит спонтанно — просто находится хорошая строчка. Например, «Полномочия» написаны во время концерта, когда мы джемили. У нас не сработал девайс, и мы решили, что будем просто импровизировать.

Андрей: Это был один из знаковых концертов — до этого мы боялись выйти на сцену и сыграть концерт с чистого листа, а тут не было выбора. Из того импрова получилось еще три трека. Тогда мы поняли, что намного веселее выступать без заготовок и стали практиковать акции, где просто импровизируем. Такое было в НИИ на «Рихтерфесте», а еще — в вейперском заведении «Сады Бабилона». Заведения уже нет, но было довольно весело.

Вы вейпите?

Андрей: Нет.

Женя: Я пью.

А почему согласились играть в вейперском заведении?

Андрей: Ну а что? В центре Москвы, на Тверской, в резюме потом можно написать: «Вот, играли в центре Москвы на Тверской».

Барабаны — очень пластичный инструмент в отличие от грувбокса: как будто у тебя было 2D, а стало 3D. Но никто не говорит, что 2D уступает 3D: Джотто ведь не хуже, чем «Пиксар».

Расскажите, каково было работать в трио с живым барабанщиком и чем это закончилось?

Андрей: Мы делили репетиционную базу с Василием Яковлевым, и он предложил попробовать что-нибудь вместе. Мы всегда за, если есть пересечение по вайбу — сейчас так мало инициатив, которые приводят к коллабам.

Женя: Ничего не закончилось — все продолжается, но нечасто: у нас есть программы с двумя барабанщиками, а наши барабанщики — очень занятые люди. К тому же на вечеринках барабаны поставить просто некуда, так что в трио мы играем на больших фестивалях и концертах. Барабаны — очень пластичный инструмент в отличие от грувбокса: как будто у тебя было 2D, а стало 3D. Но никто не говорит, что 2D уступает 3D: Джотто ведь не хуже, чем «Пиксар». Получается совершенно другая история — даже не про техно, а, скорее, про пост-панк или даже латиноамериканскую музыку. Да, это постпанк, который устал от «дыр-дыр-дыр» и решил быть чем-то более открытым миру — ворлд мьюзик, во!

Вы записываете миксы для заграницы с русской перестроечной музыкой. «Интурист» тоже опирается на эту эстетику, и в альбоме «Пленум» очевидно ее влияние. Да и вне ваших проектов этот тренд заметен: например, все просто орут от группы «Поехали». Откуда взялась эта тенденция на перестройку?

Женя: Это просто возвращение к тому, что ты хорошо знаешь с детства и что тебя как-то тронуло. Ты видишь в этом гораздо больше глубинных вещей, атмосферы и эстетики, чем люди, которые в то время были старше — их от этого воротит. Так же и мы будем вспоминать двухтысячные со смехом, а чувачки, которым было 8 лет в 2005, потом что-нибудь сделают из этого.

Перестройка — это страшный, потусторонний период, когда было непонятно, куда все движется и что вообще с тобой будет. Ты маленький, ты формируешься, твоя страна тоже формируется, а по телеку — мрак. Это тебе не передача «Очевидное-невероятное» — это советские хорроры, боевики про рэкет, мультфильмы для взрослых с дикими сюжетами. Могу говорить об этом бесконечно.

Музыка перестройки очень болезненная — ты как будто бы заглядываешь в чужую квартиру, где происходит черт знает что, и тебе не хочется там находиться, но все равно любопытно, чем же это дело закончится

Андрей: Для меня перестройка — очень интересное время, которое я застал. Когда мы собирали музыку для микса, думали о том, что люди пытались воспроизвести нечто похожее на Запад, но получалась совсем другая история. Не умели играть, не умели делать продакшн — но это не может не цеплять: все такое честное и к тому же на русском — хорошо, что этот тренд возвращается.

Женя: Правила придумывались на ходу. Советский академизм трещал по швам, когда всякие кустари взялись делать то, что до них делали члены Союза композиторов и Союза писателей. Это большой, всенародный эксперимент: в каждой подворотне чувак на синтезаторе пытался выразить свое отношение к действительности. Музыка перестройки очень болезненная — ты как будто бы заглядываешь в чужую квартиру, где происходит черт знает что, и тебе не хочется там находиться, но все равно любопытно, чем же это дело закончится.

Андрей: Это как целый месяц сидеть на ЦИАНе и искать себе съемное жилье. После просмотра вариантов жилья у тебя складывается ощущение, что ты пожил в каждой из этих отстойных квартир. Ты переезжаешь в более-менее нормальную хату, расслабляешься, и все как будто классно.

Раньше все играли инди-рок и думали, что они несут свет добра — это было тошнотворно, а сейчас люди не стесняются быть говнарями и делать при этом актуальную музыку

Ты думаешь, что в хате, которую ты в итоге снял, все нормально или все-таки есть переклички с перестроечной жестью? Что вообще сейчас происходит?

Женя: А что происходит? Установление мощной русской государственности?

Я о музыке.

Женя: Сейчас, как и тогда, какая-то безумная, неудержимая энергия толкает людей заниматься музыкой. Музыка стала намного интереснее, чем 10 лет назад, даже несмотря на то, что есть рэп. Она старается влиться в какие-то тренды, но все равно из них вываливается. Раньше все играли инди-рок и думали, что они несут свет добра — это было тошнотворно, а сейчас люди не стесняются быть говнарями и делать при этом актуальную музыку. Да, возможно, это говно-рок, но он живой и настоящий.

А что случилось? Мы избавились от шаблонов?

Женя: Я думаю, что у русских авторов пропал комплекс провинциала. Он появился потому, что мы очень долго сидели за железным занавесом, слушая «Битлз» и «Пинк Флойд», а потом дорвались до этого всего. Вон, Юра Шевчук весь гонорар американский спустил на постер с автографами «Битлз»! До чего людей довели!

Потом люди пытались сделать что-то соответствующее западному рынку: их душу глодали зубы правильности — как бы сделать продакшн получше, выйти на мировой уровень. Сейчас все устаканилось и локализовалось. Интернет объяснил, что, во-первых, бывает очень круто, когда хреновый продакшн, во-вторых, что музыка африканцев на африканских языках гораздо интереснее, чем музыка африканцев на английском. Английский — не обязателен, а продакшн не должен быть правильным — скорее, он должен быть твоим собственным. И тут появилось новое поколение музыкантов, которые даже не помнят, что было классно косить под брит-поп.

В прошлом году хэдлайнером музыкальной площадки «Волгафеста» была группа Uma2rman, а в этом году выступаете вы. Собираетесь как-то соответствовать?

Андрей: Музыка — это открытая вещь, она должна быть доступна всем, и каждый имеет право что-то любить, а что-то ненавидеть (скорее всего, нас на этом фестивале). Но мы с радостью выходим в народ!

Женя: Люди, которые не подготовлены, которые не врубаются в техно — это самая благодарная публика. С ними намного интереснее налаживать коммуникацию, чем с техно-кобрами, потому что они более открытые, они все воспринимают как есть, без надстроек: «О, это такой-то жанр, тут вот такая вот бочка у них».

Но при этом они же могут сказать: «Фу, да это просто долбежка».

Андрей: Ну и пусть, это же просто долбежка.

Женя: А мы можем сказать: «Фу, да это же просто люди».

Дуэт Interchain выступит на «Волгафесте» 2 июня в 18-30, сцена «Волг-Конг»