2838

Личный опыт: как я знакомилась с иностранцами во время чемпионата

Текст: Настя Гриценко Иллюстрации: Яна Сачук

Мундиаль в России объединил не только футбольных фанатов со всей планеты, но и сердца: по данным МТС, за время чемпионата популярность приложения для знакомств Tinder выросла в 11 раз. От любви не спасла даже глава комитета Госдумы по вопросам семьи, женщин и детей Тамара Плетнева, которая перед мундиалем отговаривала россиянок от внебрачных и межрасовых связей. 27 июня «Московский Комсомолец» выпустил колонку, разоблачающую женщин, которые якобы портят имидж страны тусовками с болельщиками — и получил хлесткий ответ от Юрия Дудя, вставшего на защиту девчонок.

«Большая Деревня» предсказала ажиотаж вокруг темы: вместе с Tinder мы провели эксперимент, в рамках которого предложили спецкору Насте Гриценко познакомиться с иностранцами, показать им жизнь на Волге и узнать их впечатления от города. В нашем рассказе — разоблачение мифа о самых красивых самарчанках, сюжеты фильмов Кустурицы, романтическая измена родине и спасение бедных интуристов от суровых русских мужчин.

Я не рассматривала чемпионат мира по футболу как возможность познакомиться с иностранцами: мне никогда не казалось, что паспорт — та часть мужчины, которая может сделать меня счастливее, к тому же, просто не верилось, что в город повалят толпы болельщиков. Но к началу чемпионата накал страстей вокруг приезда иностранцев начал вызывать ор: «Комсомолка» выпустила мануал по общению со всеми национальностями «Даже если вам немного за 30», а до меня доносились истории про то, как самарчанки чуть за пятьдесят всерьез выясняют, где будут находиться палаточные лагеря болельщиков, чтобы познакомиться, влюбиться и свалить.

Когда в редакции заговорили о том, что кто-то будет писать текст о тиндер-знакомствах с иностранцами, я выдвинула свою кандидатуру только потому, что у задания был потенциал трэш-приключений (люблю такое), а из моей искренней незаинтересованности мог получиться объективный рассказ.

Не могу похвастаться большим опытом свиданий с парнями из других стран. Вот пример: мне было 15, когда на входе в «Эрмитаж» со мной познакомился 19-летний Нил из австралийского города Перт, попросил номер и начал писать смски о том, как у него отваливается башка от любви. Из-за него я создала страницу на фейсбуке и соврала, что мне 17, — мы переписывались полгода, он звал на каникулы в гости, ведь (ах!) скоро я буду совершеннолетней. А в реальный день рождения, когда Нил переспросил, сколько мне исполнилось, и я честно сказала, что 16, — обиделся и больше не писал. С тех пор символом Австралии для меня были не кенгуру и коалы, а улыбчивые интеллигентные атлеты с его фоток на фейсбуке.

К самарскому тиндеру я относилась ровно: мэтчи давно перестали означать реальную симпатию, но здесь можно было встретить старых друзей и знакомых знакомых — пожалуй, только такие кандидаты и получали от меня лайк.

Изначально моим заданием были знакомства в тиндере, перетекающие в реальные встречи. Неважно, сколько их будет, важно — чтобы было, о чем рассказать. Для удобства я получила доступ к голд-версии приложения — с ним я заранее видела тех, кто лайкнул меня, и могла ставить больше суперлайков, чем в обычном аккаунте. Романтический характер свиданий был отдан мне на усмотрение: достаточно было того, что я встречусь с героем и спрошу его о впечатлениях от Самары и чемпионата. Чтобы обезопасить себя, я решила договариваться о встречах в многолюдных местах и всегда предупреждала бывшего о том, куда и с кем иду, — в случае чего он достал бы меня из-под земли.

«Let`s go partaaaay»

Я быстро устала от банального «Hello! How are you?» и сразу поставила крест на таких мэтчах, но избирательность не шла мне на пользу: шел третий день чемпионата, а я так и не встретилась ни с одним иностранцем. В отчаянии я начала свайпить вправо всех, у кого были нерусские имена, написанные латиницей, — так в моих парах появился серб Pero двадцати пяти лет.

Первым его сообщением было «Let`s go partaaaay» — и я была не против (это хотя бы не «хау а ю»), но честно сказала, что в 11 утра тусовок в Самаре нет. Чувак обвинил меня во лжи — есть же «Дно» — и предложил продолжить общение в телеграме. Это насторожило: раньше иностранцы предлагали мне коннектиться только в вотсаппе и вайбере. Перо бросил еще несколько фраз на английском, а потом начал закидывать русскими стикерами. Выяснилось, что он самый настоящий серб, но с детства живет в Москве, а знакомства с девчонками на английском заводит по фану и после пары кружек «Жигулевского». Мы договорились встретиться после матча Сербии и Коста-Рики: я подумала, что такой иностранец тоже считается — он хотя бы смешной.

Перо приехал в Самару с друзьями — обычными ребятами из Бирюлево. Он умел разговаривать на сербском и рассказывал грустные истории про родственников со смешными именами — почти как в фильмах Кустурицы. В Самаре он был не впервые — в детстве недолго жил здесь с родителями, а позже — приезжал на футбол. Однажды вообще пришлось спать на вокзале, — но, по словам Перо, даже тогда ему было хорошо. Пиво, пляж и чувство безграничной свободы делали свое дело.

Свое дело сделали и коньяк с водкой, которые спокойно переливались в круглосуточном на Ленинградке, а потом беспрепятственно распивались напротив «Ветерка». Было весело кричать «Руссия, Сербия — братья за век», а вот идти на работу после такого кутежа — не очень. Тогда я даже представить не могла, что в Самару врывается чемпионат мира по запою, а вечеринка продлится еще три недели.

На следующий вечер мы с Перо выпили пивка «На Дне» — ему было грустно уезжать. Я утешила его: «Ну чего ты, с хорошей вечеринки надо уходить вовремя». Перо вроде бы не послушался и вроде бы вернулся на ⅛ финала в Самаре, но мы с ним больше не виделись.

«Я в тюрьме, где взбунтовались заключенные»

Тем временем пассажиропоток в тиндере увеличился в миллион раз: в своей голд-версии я просматривала только ребят, которые уже поставили лайк, но и тут просто не успевала чекать всех. От киношной красоты австралийских парней на глазах появились мозоли — наверное, поэтому я влепила суперлайк совершенно обычному очкарику Дэниэлу. И не прогадала: большим плюсом в переписке было то, что он не пытался свести диалог к уровню А1 (видимо, так большинство нэйтив спикеров представляли себе английский русских девчонок) — мне приходилось париться с переводом, и то, что в итоге переводилось, веселило.

В тот вечер, когда мы договорились встретиться, Россия обыграла Египет, и пока Дэниэл шел от такси до «Ветерка», я получила сообщение с очень емким описанием первого впечатления о Самаре. «Чувство, как будто я в тюрьме, где взбунтовались заключенные», — писал австралиец. Не знаю, что он подумал, когда увидел «Ветерок» с орущей толпой снаружи и внутри, но примерно через минуту предложил прогуляться, а оказавшись в районе безлюдной Пионерской, поинтересовался, не хочу ли я его убить или ограбить.

Больше всего в России его поражали фальш-фасады: зачем мы завешиваем развалины тканью с нарисованным домом, если и так понятно, что за ней?

В России Дэниэл был во второй раз: пару лет назад он проезжал транзитом через Питер, где впервые увидел снег — мельбурнский климат такие приколы не предусматривает. О нашем городе он слышал только легенду: царица Екатерина была так ревнива, что всех привлекательных женщин отправила в ссылку в Самару, поэтому местные девушки и считаются самыми красивыми. Я спросила, согласен ли он с этим, и получила уклончивый ответ: «Пока что не уверен».

Видимо, по мнению Дэниэла, моих предков сослали на волжские берега не за красоту, а за знание австралийского английского: разговаривая, он торопился, слова произносил с характерным прожевыванием всех звуков, а когда я просила повторить, просто отмахивался. Я решила не отставать по части бестактности и на все вопросы отвечала по-русски.

Казалось, это свидание нельзя сделать более нелепым, но у меня получилось: мы вернулись к «Ветерку», который откровенно пугал Дэниэла, и встретили мою коллегу, которую, как выяснилось, он звал на свидание несколько часов назад. Вместо того, чтобы слить, я угостила его пивом: хотелось показать, что самарцы — приветливые люди, а не обезумевшие пьянчуги, которые хотят обокрасть его в подворотне.

«I feel so local»

19 июня слатшейминг только начал раскачивать рунет, «Московский комсомолец» еще не зашкварился колонкой «Время шлюх» о женщинах, которые якобы позорят страну своими контактами с иностранцами, а Дудь не выступил в защиту русских девушек, которые потеряли голову от вымытых, выбритых и вкусно пахнущих мужиков. В тот вечер у бара я встретила компанию знакомых и мы начали по-колхозному хвастаться «своими» австралийцами: у меня был Дэниэл, а у них — его земляки, студенты-хипстеры Зак и Дарси. Ребята приехали в Россию не столько ради футбола, сколько ради путешествия — не носили костюмов кенгуру, не пили пиво из ботинок и абсолютно органично смотрелись в самарской тусовке.

Как говорится в наших краях дискриминации и сексизма, моральная государственная измена хуже физической, так что суд «Московского комсомольца» должен приговорить меня к расстрелу: мне очень понравился Дарси, и я приостановила поиск тиндер-героев. Четыре вечера он провожал меня до дома, а я заботливо вбивала в гугл-картах его airbnb-адрес, чтобы он не потерялся, и просила не разговаривать с незнакомцами, чтобы не побили, — ночью в непарадной части старого города возможно все.

Мы стояли у «Турбазы «Ветерок», когда ко мне подошел школьный приятель и спросил, что происходит с русскими бабами и почему им не хватает «своих». Я не искала уан-найт-онли приключений прямо на улице, ситуация «нас друзья у „Ветерка“ познакомили» выглядела слишком по-самарски, да и Дарси все время повторял, что чувствует себя местным. Я бы предпочла, чтобы так оно и было: слащавый и высокий, он понимал и подхватывал шутки, внимательно слушал и отлично объяснял. Он не понял московский «Газгольдер», зато влюбился в казанскую «Соль», шарил в мемасах, а еще, как и я, любил фильм «Кэнди», который ненавидят все мои знакомые. Кого бы вообще волновало, в каком полушарии прописан этот мэтч?

Больше всего в России его поражали фальш-фасады: зачем мы завешиваем развалины тканью с нарисованным домом, если и так понятно, что за ней? Я предположила, что все русские — мечтатели: когда у нас ничего нет, мы любим представлять, что будет, а для этого нужен образ — изображение на перетяге. Дарси балдел от Волги, несмотря на то, что после первого купания в районе старой набережной, у него началась аллергия, остался в восторге от Заволги, искренне восхищался людьми, закатами и пивом, а Ленина с площади Революции считал богом волжского гедонизма. Перед тем, как сесть в такси до аэропорта, он долго смотрел на памятник, детей, голубей, потом вздохнул, еще раз сказал «I feel so local» — и уехал.

«Эль Тигре Фалькао»

Он уехал в Копенгаген, я осталась — а редакционное задание оказалось под угрозой. Относиться к свиданиям, как к интервью, — это нормально, но не быть по-человечески заинтересованной в героях, которые проявляют к тебе внимание, — уже хамство. Рандомно я свайпила налево и направо людей, которые уже лайкнули меня, просто чтобы их стало меньше, и много думала о том, насколько порядочно поступаю. Мне было стыдно, что общение с иностранцами кажется намного более интересным, чем с локалсами. Это самокопание начало напрягать, я забила на интернет и стала просто наслаждаться движухой вокруг. А движуха неслась: после тихого фиаско России в матче с Уругваем в город начали съезжаться колумбийцы с барабанами и кричалкой про «Эль Тигре Фалькао», которая засела в голове у всех.

С Диего и двумя его братьями, одного из которых по неизвестным для него самого причинам звали (внимание!) Иван, а ласково — Иванчо, мы познакомились во время ритуальных плясок колумбийских болельщиков у «Цаца пиццы»: полицейские уже прессовали «Ветерок», но остановить огромную поющую и танцующую толпу не решались. Диего адекватно относился к вопросам и приколам про Эскобара и «наркотрафиканте», но потом признался, что эта тема ужасно болезненна для него. Их семья была родом из Медельина, и Диего прекрасно помнит эскобаровскую мясорубку, когда ни в чем не повинных людей убивали прямо у него на глазах, а потому наркотики и всех, кто имеет к ним отношение, он презирает.

Диего и его братья пришли в восторг от Самары: к тому моменту они уже побывали в столицах и Казани, но наш город казался самым уютным, а люди — самыми приветливыми и дружелюбными, даже несмотря на абсолютное незнание английского сотрудниками магазинов и водителями такси. Но город, кажется, искал повод опровергнуть эти впечатления: мы говорили о кокаиновой трагедии, когда к Диего подошел пьяный мужчина и по-русски начал доказывать, что колумбиец держит в руках чужое пиво. Колумбиец начал оправдываться, указывал на место, где взял свою кружку, но на мужика это не действовало. Я по-русски попросила отойти: чемпионат мира же, тут все про дружбу и во имя любви. Мужик взглянул на меня: «Ну так давай обнимемся». Обниматься я ни с кем не хотела и за вежливый отказ получила невежливое: «Понимаю, работаешь». Колумбийские товарищи предположили, что наши парни ничего не знают о «респекте», а мне не оставалось ничего, кроме как сделать лицо из мема «Да ладно?».

«Как продать дом в Кинеле?»

К матчу бразильцев с мексиканцами я вернулась в строй тиндер-войск и познакомилась с бельгийцем Ником — единственным бельгийцем в этом городе, как он сам говорил. Я спасла ему жизнь — во всяком случае буду так думать. Самара была городом, с которого они с другом начали свое путешествие по России, — практически с корабля на бал у «Ветерка». Я отошла за пивом, а когда вернулась, обнаружила изящного Ника, вдавленным в стену: здоровенный мужчина задавал ему вопросы по-русски и думал, что если орать громче, станет понятнее.

«Москва еще более-менее похожа на Лондон: там есть, куда сходить. Но как ты живешь в Самаре?»

Мужик спрашивал только про деньги: где Ник работает и сколько зарабатывает, сколько стоил билет до Самары, сколько он взял с собой и как — на карточке или наличными? Друг Ника учился на оценщика недвижимости — когда наш товарищ это понял, начал спрашивать, как лучше продать дом в Кинеле, сколько это стоит в евро и не хотят ли бельгийские ребята его купить.

После заявления «Я хочу с ним выпить, спроси, не гей ли он» я поняла, что пора уходить из этого шапито-шоу, и начала прощаться. Испуганный Ник буквально завизжал, подкрепляя звуком просьбу не оставлять его и друга с этим опасным человеком. Я проследила, чтобы русский не убил его пластиковой рюмкой водки, провела до выхода и показала, откуда можно заказать такси.

«Здесь же нет ничего, кроме реки»

ЧМ в Самаре заканчивался на ¼ финала — играли Англия и Швеция. Тиндер заполнился британцами, и я была готова, что моя финальная встреча будет самой информативной: за три недели чемпионата я прокачала английский и была готова поразить своим произношением даже принца Гарри. О встрече с Николасом я договорилась по своему любимому принципу «самый смешной», но к моменту, когда мы увиделись, он был просто самым пьяным.

Выпендриваться своими знаниями мне не пришлось: англичане говорили еще непонятнее, чем австралийцы, обходились самой банальной лексикой и вообще не парились по поводу грамматики. Николас плевался от самарского пива, а потому единственным вариантом после закрытия «Ветерка» был Harat’s. Город Нику тоже не нравился — об этом говорила его фотка в инстаграме с подписью: «I wanna go home». Мы встречали тихий рассвет на веранде «ХЭ» вместе с моим другом Веней и его другом Дэном, когда Николас сказал: «Москва еще более-менее похожа на Лондон: там есть, куда сходить. Но как ты живешь в Самаре? Здесь же нет ничего, кроме реки». «И людей», — добавила я.

А люди, которые подсаживались к нам на веранде, действительно были великолепные: например, один мужчина знал по-английски только фамилии игроков сборной и названия футбольных клубов и очень радовался, когда Ник и Дэн его понимали. Еще один товарищ признался, что боится говорить по-английски, потому что он уважает язык, а уважает потому, что в юности отец отправил его на полтора месяца в Оксфорд, и если у ребят будут там проблемы, пусть знают, что городок держат два русских бандита, которые ночью ездят на кабриолете и врубают на всю «Руки вверх».

Да, в Самаре нет ничего, кроме реки и людей — но кажется, этого достаточно

К утру у нас разрядились телефоны, Ник и Дэн ныли, что хотят домой, и мне не оставалось ничего, кроме как ловить им тачку на проспекте Ленина. Хостел ребят находился в Кошелеве, и бомбилы ни в какую не хотели туда ехать. К нам подошел мужичок, спросил, в чем дело, дал мне свой телефон, чтобы я могла заказать такси, и сказал, что подождет его с нами — чтобы мы не разминулись с водителем. Пока мы ждали машину, он достал из черного пакета «Русь» запечатанную полторашку пива и предложил нам выпить ее, чтобы не скучали. Когда я честно призналась, что устала от жалоб английских товарищей, он сказал, что нужно отнестись к ним с пониманием: их же готовили к тому, что все в России будут плохие и злые, пускай теперь убедятся в том, что это не так. Да, в Самаре нет ничего, кроме реки и людей — но кажется, этого достаточно.

Я не рассматривала чемпионат мира как возможность познакомиться с иностранцами. Но мундиаль закончился, и я не помню результаты матчей с составами сборных и потихоньку начинаю забывать обиду от ревнивого хэйта озлобленных русских мужчин. Зато я помню кутежи у «Ветерка», рассветы на пляже и огромное количество таких классных и таких разных людей, которых никогда бы не узнала без праздника футбола. Я помню австралийского серфера Джоша, с которым мы так и не встретились, потому что его неделю спаивали в пивнухе на районе и он не мог уехать, помню бразильского мачо Рожерио с кольцом на пальце, который предлагал мне примчать в Бразилию, пока я помогала ему заказать убер до хостела, помню мексиканского клерка Эду, который задержался в Самаре на две недели просто потому, что ему здесь было хорошо. Надеюсь, мои новые друзья тоже не забудут меня, а кто-то еще и вспомнит, как правильно произносится мое имя: «Ноу „Найс ту мит ю“, ноу Найсья. Настья, ес, Настя!». «Чемпионат мира во всем мире» — World Cup 2018 я предпочитаю называть именно так.