533

«Саунд Машин»: «Оставьте нас для андеграунда»

Александр Пономарев

«Саунд Машин» — самарская рок-группа, состоящая из четырех парней. За два года существования проекта они дали более 40 концертов, в том числе за пределами родной области и в столице. Ребята называют свой жанр «поволжский грув» и записываются где угодно, но только не на профессиональной студии. «Большая Деревня» поговорила с ними о маленьких гонорарах, репетициях в гараже и переходе к современной музыке.

Кто есть кто в группе «Саунд Машин»?

Никита: Никита — барабанщик.

Андрей: Андрей — басист.

Сережа: Сережа — клавишник.

Саша: Саша — Саша, ртом пою.

Ваша группа существует уже более двух лет. Расскажите историю ее создания.

Сережа: Сначала мы все, кроме Андрея, играли в одной группе Wooden Walk с другим лидером — Денисом Романовым. Мы исполняли фолк, альтернативную музыку. Потом наш идейный вдохновитель уехал в другую страну, а Саша и Никита сказали мне: «Мы собираемся продолжить, но уже в другом ключе — хотим играть гаражный рок». И, кажется, впервые выступили весной 2015 года.

Никита: Не, летом. Мы выступали в Cloud Cafe втроем, а потом дали еще несколько концертов. Еще до Wooden Walk мы с Саньком вообще вдвоем собирались: просто барабанили в гараже, орали всякую [фигню] — получалось что-то типа грязного панка, и после этого меня присоединили в Wooden Walk. И уже потом, когда Денис уехал, мы снова с Сашей остались вдвоем. Долго думали, брать Серегу или нет, потому что он другую музыку слушал и мы не были уверены, что он захочет.

Вы неоднократно говорили, что «Саунд Машин» — не самое лучшее название. Как оно появилось?

Никита: Это стремная история. Суть в том, что вначале название у нас было Shag — не знаю, откуда оно взялось. Я знал пару групп из шестидесятых, которые так назывались, и думал: «Неплохо, если в 18 году тоже будет такая группа». А когда к нам пришел Андрей, мы решили сделать дебютный релиз на четыре трека. Наметили дату выпуска на 9 мая, за дедов, и уже перед самым релизом подумали, что Shag — какое-то стремное название и надо придумать другое. Было очень разных вариантов — но все было говно. И из говна мы выбрали вот это.

Андрей: Я не подписываюсь под этими словами, потому что я говорил «давайте выпустим попозже, но придумаем нормальное название».

Сережа: Просто «Саунд Машин» — оно такое, английское, а мы, уже когда выпускали альбом, думали, что было бы неплохо перейти на русский язык. Мы же живем в России, в Самаре, так зачем петь на английском, зачем вот это все устраивать, когда можно спеть на родном языке.

Вы перешли на русский, потому что захотели быть ближе к аудитории?

Никита: Я считаю, что когда ты поешь на русском, это придает самобытности. Если мы добавляем в какой-то определенный стиль музыки русский вокал, то она начинает восприниматься иначе. Из-за звучания русских слов появляется свой жанр, другой. При этом переходить на русский было страшно. Я думал, получится полное говно. Нельзя написать какую-то [ерунду] — все же понимают, о чем ты поешь. Но когда ты русский, тебе легче выражать эмоции на русском, а другим — тебя понимать.

Ну а вот есть тоже самарский Yung Ferry — у него нормальные песни на английском?

Андрей: У него английский хороший — акцента не замечаешь, слушать приятно.

Сережа: Сейчас о нем говорят: «О, самарский Дрейк».

Андрей: Мне кажется, это мы начали говорить, что он самарский Дрейк.

Никита: Биты похожи на Дрейка, но это неважно. Мне кажется, если он запоет на русском, то это будет более интересно для широкого круга слушателей. Могли бы даже люди постарше это послушать, они бы поняли прикол. Получилось бы более самобытно и интересно — чилловая такая музыка.

Саша: Да, особенно в той песне, где [нехорошую женщину] убивают.

Никита: Ну, это же рэп — там всегда убивают [нехороших женщин].

Расскажите про ваш первый концерт: что вы ощущали тогда?

Андрей: Саму тусовку я не помню, но народу тогда пришло много — скорее всего, не на нас, а просто на движ. При этом никто особо не танцевал, да и музыка у нас была тогда не очень зажигательная. А вот после было весело: мы гуляли по Ленинградке, напились, к нам приставали бородатые челики. Подошел какой-то пьяный мужик, взял гитару, и мы начали играть с ним вместе.

Никита: А Санек в это время спал на лавке.

Андрей: Ожидания были велики, но они не оправдались — все таки первый концерт. Не знаю, наверное, есть какие-то уникальные группы, которые сразу начинают [выкладываться по полной], на них ходят толпы людей, они зарабатывают кучу денег, снимают телок после концерта.

Вам заплатили тогда?

Никита: Я вообще не ставлю цель получить деньги с концертов. Самая большая сумма, которую лично я имел с выступления — 800 рублей. Это была наша туса в Cloud Cafe на хэллоуин: мы сами позвали людей, сами взяли помещение, и все деньги билетов были наши. Получилось реально круто: были чисто друзья, но и цена за билет была 100 рублей. Все ужрались, танцевали, бодались в своих праздничных костюмах. Андрей был одет как привидение, я себе лицо бинтами обмотал и надел темные очки, как человек-невидимка. Саня был пиратом, а Серега — с короной и в какой-то розовой [фигне].

Еще одна запоминающаяся история — когда нас позвали играть в Москву, в клуб «Китайский летчик Джао Да». На хэдлайнера пришло довольно много народу, на нас осталась где-то половина — человек 70, но все равно мы почувствовали отклик, кто-то даже подписался на наш паблик.

Андрей: Особенно почувствовал отклик Саня, которому начала писать женщина за сорок, приглашать его к себе.

Никита: Ну, короче, потом подходит к нам организатор, говорит: «Молодцы, ребята, круто отыграли», — и дает 1000 рублей. Просто косарь на четверых! Каждый потратил по 3000 на дорогу, плюс еда, алкоголь.

Сережа: Может показаться, что мы жалуемся, но это не так. На самом деле, мы даже не договаривались насчет денег. Дали 1000 — спасибо и на этом.

Неважно, насколько хорошо записан звук — важна сама музыка

Был период, когда вы записывали музыку в гараже. Как это было?

Никита: Я пытался сколотить группу еще с 11 класса, с 2013 года. Сначала у меня не было друзей-музыкантов, и я просто брал своих одноклассников, говорил «Ты че умеешь?» — «Я ничего не умею». — «Ок, будешь петь. А ты попробуй на барабанах поиграть», — а сам взял гитару и позвал чувака басиста. Я понимал, что продуктивности особо не будет, поэтому выбрал этот дешманский гараж — и за сто рублей в час мы делали там дичайшую какофонию: никто не попадал в ритм, но в целом казалось, что кайфово.

Андрей: Мы там записывали вокал для первого альбома, потому что дома не поорешь

А теперь где записываетесь?

Андрей: Сейчас своими силами записываемся: берем микрофон у друга Некита — он рэпер, большое ему спасибо. Хотели попасть на студию — нам даже писали чуваки оттуда, но когда они прислали прайс, мы сразу передумали.

Никита: Я сторонник чипового звучания: неважно, насколько хорошо записан звук — важна сама музыка.

Сережа: Когда слишком много паришься, выходит говно. Тем более, мы делаем музыку чисто для себя и для друзей — у нас нет цели стать мировыми рок-звездами.

И какая у вас цель — продолжать играть для друзей?

Сережа: Не знаю как у других, но у меня — да. То есть, я не питаю иллюзий о популярности, ведь сейчас на дворе XXI век, большиство слушает рэп и электронную музыку, а мы играем совсем другое.

Никита: Когда мы только начинали, я конечно не думал, что мы станем мировыми звездами, но хотелось, чтобы народу было [много] на концертах. Сейчас я понимаю, что у нас уже есть какой-то определенный костяк, который растет с каждым годом, и в плане локальной сцены считаю, что мы неплохо собираем. Ты играешь и находишь друзей среди тех, кто играет с тобой и слушает тебя. Это социализация: ты создаешь огромную компаху.

Андрей: Через музыку мы познакомились с кучей людей — с тем же Yung Ferry мы встретились в Струковском на открытии скейт-парка, когда выступали друг за другом. Еще прикольно гонять в города, но нам сложно. Вот Yung Ferry один — ему проще.

Считаете себя популярными внутри Самары?

Никита: Если честно, я не знаю человека из Самары, который был бы популярен во всем городе. Только какой-нибудь Сергей Тюпаев — он локальный мем, его все знают.

Андрей: Группа VLNY еще.

Сережа: И Cheese People.

Андрей: Эти старые уже.

Никита: Ну да, есть пара популярных групп. А мы так.

Андрей: Андеграунд. Оставьте нас для андеграунда.

Много получаете со стриминговых платформ?

Андрей: У этих сервисов задержка три месяца. Мы залили свой первый русскоязычный альбом не так давно, и пока не знаем наш доход. На bandcamp наш альбом купило два человека. Там система «name your price» — человек платит, только если хочет, так что еще повезло, что вообще кто-то заплатил.

Вы писали, что когда-то на ваше звучание сильно влиял запад — кто влияет на него теперь?

Сережа: У нас в группе очень интересная история: каждый ориентируется на разное.

Никита: Я вот слушаю афробит всякий, джазец люблю — смотрю на «черные» стили музыки, где акцент идет на ударные. Могу послушать еще фанк или фонк с чилловыми битами.

Андрей: Я стараюсь делать нашу музыку попсовее: добавляю простые элементы в само строение композиции, использую дешевые трюки поп-песен, потому что обожаю попсу из девяностых и восьмидесятых.

Сережа: Всегда говорим Андрею, что музыка должна быть посложнее, но в каких-то местах мы все-таки ему проигрываем, и это окупается, потому что все попадаются на эти дешевые трюки.

Саша: На меня самое больше влияние оказал саундтрек к мультфильму «Голубой щенок». Это лучший саундтрек из всех, какие существуют, — там Градский поет и Боярский.

Никита: Мне кажется, ты [выдумываешь], Сань.

Сережа: Ну, а я по фанку и фолку угараю.

На какой музыке вы выросли?

Никита: Точно знаю, что мы с Саньком начинали с панкухи, потому что мы катались на скейтбордах. За себя скажу, что я слушал огромное количество панка — у меня до сих пор на жестком диске есть моя коллекция, которая весит [невероятное] количество гигабайт. А потом я начал уходить назад во времени: слушал музыку шестидесятых — гаражный рок, психоделический, всякую такую [ерунду]. В итоге это все смешалось в моей голове в один огромный микс, и теперь я могу слушать что угодно. Думал даже, что докачусь до классики, но такого не произошло.

Андрей: Я тоже, когда катался на скейте, слушал панк и новую гаражную волну: Тай Сигала, Black Lips и прочее, а сейчас слушаю попсу. Иван Дорн — открытие для меня, я всех, кроме Сереги, заставил послушать его новый альбом. Даже Санек, который против такого музла, сказал, что это неплохо.

Можете ли вы сравнить себя с какой-то другой группой?

Андрей: Не знаю, у нас постоянно все меняется. В последнем альбоме мы сделали что-то более современное, чем обычно. Какая-то русская андеграундная рок-музыка получилась. Может, на нас отчасти повлияла «Соник Смерть» и «Казускома» — мне много чего у них не нравится, но они все равно молодцы.

Сережа: Нам раньше говорили, что мы похожи на Doors, но за последний год я этого ни разу не слышал.

Андрей: Я вот сейчас подумал — какие русские рок-группы играют с органом? Просто очень мало групп использует орган — это наша фишка, которая определяет звук.

Никита: Да, мы когда выпустили свой первый EP, пару человек написало, что орган вытягивает, а все остальное — дерьмище и шляпа. После этого мы точно поняли, что орган создает интересную позолоту на нашу музыку.

Андрей: Использовать старый инструмент, про который все забыли и подстраивать его под современный звук…

Никита: Это подход Нейромонаха Феофана с его православным драм-энд-бейсом.

Почему вы решили стать более современными? Поняли, что в XXI веке играть в стиле шестидесятых — не то?

Никита: Мы пошли по современному пути, чтобы музыка стала бодрее. А раз мы стали бодрее, значит под нее легче теперь двигаться, и она привлекает больше людей. Раньше мы играли только то, что нам нравится — мы не знали, какие вкусы у людей — мы не хотели с ними считаться. А сейчас мы подсознательно делаем музыку, подходящую для движа.

Андрей: Я помню первый концерт в «Бридже», когда лил проливной дождь и было не очень много людей, но они тусовались по-полной. Это намного приятнее, чем 200-300 человек, стоящих на месте и просто оценивающих нашу музыку.

Сережа: Ну да, если раньше мы просто делали какие-то инструментальные джемы, которые было приятно слушать только нам, то сейчас их почти нет, и мы играем в принципе короче.

Андрей: Не, треки то все равно длинные получаются — у каждого соло есть. Мы ищем золотую середину между игрой для слушателя и для себя.

После концерта обязательно подойдет какой-нибудь старичок и скажет: «Ооо, пацаны, я уже не думал что я такое услышу!»

Можете составить портрет вашего слушателя?

Никита: «Вконтакте» нам говорит, что это девочки от 18 до 21 года и парни от 21 до 24.

Андрей: А Instagram говорит, что на нас подписан 61% женщин в возрасте от 18 до 24-х.

Никита: Девчонки, спасибо, что любите нас, мы вас тоже!

Андрей: А еще после концерта обязательно подойдет какой-нибудь старичок и скажет: «Ооо, пацаны, я уже не думал что я такое услышу!» — видимо, таких пробивает ностальгия по шестидесятым.

Никита: Ну, деды во вконтакте не сидят, а в одноклассники мы пока не решаемся расшириться.

Есть ли в вашем последнем релизе какой-то посыл, который вы хотите донести до слушателей?

Андрей: Да не сказать, что «Театр теней» (последний на данный момент релиз — прим. ред.) концептуальный. Вот в сентябре у нас выйдет альбом — он будет про Самару, про то, как нам здесь нравится.

Никита: Мне вообще кажется, что каждый сам для себя слышит что-то и сам для себя что-то решает. У нас в группе не принято обсуждать текст, мы не говорим: «Саня, а что ты хотел сказать этим текстом?». Мы не копаемся в лирике — как Санек принес, так и играем.

Самара — столица техно

Тяжело ли быть не рэперами в современной России?

Андрей: Я рэпер!

Никита: Я тоже! Мы все рэперы, просто играем другую музыку. Не надо подстраиваться под кого-то. Есть люди, которые считают, что если они начнут писать рэп, то их полюбят девочки, — и начинается насилование самого себя и ушей остальных людей.

Сережа: Мне кажется, в Самаре тяжело быть не техно-музыкантом.

Никита: Самара — столица техно. Мне кажется, везде этот жанр изжил себя, а у нас все живет и развивается.

Как думаете, у вас есть какой-то потолок в плане популярности?

Андрей: Пока существует вконтакте, подписчики будут прибывать!

Никита: Вот чем мне нравится современная эпоха — отсутствие потолков, о тебе будут узнавать в любом случае, если ты этого хочешь. Когда мы записали первые четыре песни у меня дома, наш друг Дима Птицын, очень хорошо шарящий в музыке, разослал своим ребятам эти треки — и они разлетелось так, что даже играли на каком-то греческом радио. Если ты захочешь заявить о себе, ты обязательно найдешь своих слушателей не только в России, но и во всем мире. И мы их постепенно находим. При этом мы не прилагаем особых усилий, просто так или иначе кто-то слышит нашу музыку, показывает ее своим друзьям, а те — своим. Так все и работает.

Андрей: Пик наших усилий — закинуть музло в предложку паблика.

Какие у вас планы на будущее?

Андрей: Новый концептуальный релиз про Самару, как мы уже говорили, а за ним еще один — гораздо новее. Мы очень хотим снять клип: если тот, кто прочитает эту статью, умеет, хочет и может их снимать, пусть напишет, а то мы даже не знаем, с чего начать. Хотим снять что-то веселое, а не просто пятиминутное стояние с гитарами.

Никита: Кроме релиза планов нет — выпустим его и будем кайфовать.

Для многих почему-то музыкант – это либо чувак со скрипкой, либо говнарь с длинными патлами в кожанке

Самара — хорошая площадка для молодых музыкантов?

Андрей: У нас есть Никита Маняев, который подготовил инфраструктуру для музыки.

Сережа: В Самаре не так много мест, где можно выступить. «Звезду» не надо брать в расчет, потому что это слишком крупное место — какие-нибудь маленькие локальные группы ее не соберут. Раньше был клуб «Здесь» и Bridge — не хватает камерных площадок на 100-150 человек.

Никита: Самое главное, что есть места для репетиций, люди, которые хотят нас слушать и музыканты-соратники — а с последним сложновато, кстати. Для многих почему-то музыкант — это либо чувак со скрипкой, либо говнарь с длинными патлами в кожанке.

В описании паблика у вас написано, что вы играете в жанре «поволжский грув». Выходит, Самара сильно влияет на ваше творчество?

Андрей: Прикольно привязывать музыку к локации — это вызывает доверие у местных, а это важно, ведь тут мы выступаем больше всего. «Поволжский грув», «самарская психоделия» — все эти выражения появились, когда мы делали свои стикеры.

Сережа: Это просто логично.

Андрей: Логично и звучит приятно — согласись?

Никита: Грув — это уже круто, а тут еще и поволжский.