1051

Кровь, боль и борьба за жизнь: 5 книг о реальной медицине

Лайма Кошман

Мир медицины принято романтизировать (кто из нас не смотрел «Анатомию страсти»?), обожествлять (кто из нас не вздыхал над «Доктором Хаусом»?) или безнадежно ругать (кто из нас не ходил в районную поликлинику?). «Большая Деревня» и сеть книжных магазинов «Читай-город» предлагают взглянуть, как работа врача выглядит на самом деле, — подобрали пять захватывающих книг, написанных реальными медиками. Раскрываем врачебную тайну: что происходит за дверями морга, чем занимается судмедэксперт, как не сойти с ума в психиатрии и какие ошибки не могут простить себе знаменитые хирурги.

«Не навреди. Истории о жизни, смерти и нейрохирургии»

Генри Марш

Французский врач Рене Лериш говорил, что «каждый хирург несет в себе небольшое кладбище» — именно о таком кладбище и пойдет речь в книге его британского коллеги Генри Марша. Марш рассказывает о сложных операциях, пациентах, полных надежды, и ошибках, которые обходятся хирургу особенно дорого. Каждая глава отсылает к какому-либо диагнозу: инфаркту, аневризме, лейкотомии и другим, и за каждым латинским названием скрывается история одной борьбы со смертью.

Тонкую книжку реально осилить за несколько вечеров: врач пишет необычайно живо и подробно, а ход операции и вовсе можно сравнить с остросюжетным сериалом — причем предугадать, что будет дальше, не может и сам нейрохирург. Впрочем, в итоге на первом плане оказываются не истории выздоровления, а человеческие отношения: чванливая гордость профессией, из-за которой Марш теряет первую жену, слезы родственников больной, погибшей на операционном столе, нервы молодого доктора, который не может остановить кровь во время операции на мозге — читателю предстоит пережить целую бурю чувств, скрывающуюся за набившим оскомину «Не навреди».

Операция продолжалась до тех пор, пока я не удалил большую часть опухоли, не повредив при этом окружающую архитектуру мозга. Я предоставил Майку возможность зашить разрез, а сам решил сделать обход. У меня было всего несколько стационарных больных, в том числе молодая мать, которую я оставил парализованной неделей ранее. Когда я вошел в палату, она была совсем одна. Приближаясь к пациенту, которому ты нанес непоправимый ущерб, ощущаешь себя так, будто невидимое силовое поле отталкивает тебя от него, препятствует твоим попыткам открыть дверь его палаты (дверная ручка кажется настолько тяжелой, словно она налита свинцом), не дает подойти к кровати, мешает любым попыткам изобразить на лице неуверенную улыбку. Сложно понять, как вести себя в подобной ситуации. Хирург превращается в злодея, а то и в преступника. Ну, или как минимум в некомпетентного врача. Он больше не всесильный герой. Гораздо проще быстро проскочить мимо пациента, не вымолвив ни слова.

Я зашел в палату и сел на стул рядом с девушкой.

— Как вы? — вопрос дался мне с трудом.

Больная посмотрела на меня и, скорчив гримасу, молча показала здоровой рукой на правую, парализованную, а затем подняла ее и отпустила — та безжизненно упала на кровать.

— Я уже сталкивался с аналогичными послеоперационными симптомами. Пациенты потом шли на поправку, хотя на это и уходили долгие месяцы. Я действительно полагаю, что вам станет намного лучше.

— Я поверила вам перед операцией, — сказала она. — Почему я должна верить вам сейчас?

Не сразу найдясь с ответом, я от неловкости уставился на свои ботинки.

— Но я вам верю, — добавила она через какое-то время, хотя, возможно, и сделала это только из жалости.

Я вернулся в операционную. Пациент, которого переложили с операционного стола на кровать, уже очнулся от анестезии. Он смотрел вокруг затуманенным взором, пока медсестра смывала кровь и костную пыль с его волос. Анестезиологи и другой медперсонал, болтая и смеясь, окружили больного со всех сторон и усердно переставляли многочисленные трубки и провода, подсоединенные к нему, чтобы подготовить его к перевозке в отделение интенсивной терапии. Если бы его самочувствие было плохим, они непременно работали бы в тишине. Медсестры чистили лежащие на тележке инструменты и складывали использованные простыни, провода и трубки в мешки для мусора. Один из санитаров оттирал с пола кровь, чтобы подготовить операционную для следующего пациента.

— С ним все в порядке! — радостно крикнул мне Майк через всю комнату.

Я отправился искать жену пациента. Она ждала в коридоре, примыкающем к отделению интенсивной терапии. Приблизившись к женщине, я увидел на ее лице отчетливый страх, смешанный с надеждой.

— Все прошло настолько хорошо, насколько можно было ожидать, — произнес я сухим и официальным тоном, нацепив маску бесстрастного и талантливого хирурга. Но затем, не удержавшись, я подошел к ней и положил руки ей на плечи. И когда она положила ладони поверх моих, и мы посмотрели друг другу в глаза, и я заметил ее слезы, с трудом стараясь сдержать собственные, — в тот миг я позволил себе ненадолго почувствовать себя победителем.

— Думаю, все будет хорошо, — сказал я наконец.

«Вскрытие покажет. Записки увлеченного судмедэксперта»

Алексей Решетун

Этого не покажут в «Декстере»: Алексей Решетун — судебно-медицинский эксперт с восемнадцатилетним стажем, преподаватель и блогер, который откровенно рассказывает о своей профессии. Читатель узнает, чем, собственно, занимаются судмедэксперты, в чем различие между ними и патологоанатомами, а также как проходит осмотр тела. В книге, кстати, есть и картинки — но посмотреть их можно, только считав QR-код, так что впечатлительные могут сосредоточиться на тексте.

Самое интересное начинается с третьей главы: с медицинской точностью Решетун шаг за шагом показывает, какие бытовые ситуации и предметы могут стать причиной нашей смерти. Можно ли повеситься сидя, не почувствовать разрыв селезенки, будучи пьяным, и погибнуть с криком «Ура!», сигая с пятого этажа? Рассказывая о смерти, автор очень красочно описывает неожиданность и непредсказуемость жизни, а также наводит на мысли об отказе от всех вредных привычек — Аллен Карр и рядом не стоял. И да, приготовьтесь если не хохотать, то бесконечно много улыбаться: все приведенные в книге ситуации описаны необычайно легко и без доли драматизма — кто бы мог подумать, что чужая смерть может быть такой смешной.

Про мумии слышали все, а некоторые их видели в музеях, но мало кто знает, что мумификация бывает не только искусственной, но и естественной. Искусственная — это, например, когда в Древнем Египте какой-нибудь парасхит делал так, чтобы ткани трупа сохранялись, и довольно неплохо. Естественная мумификация начинается лишь под воздействием факторов окружающей среды, без участия человека. Такое бывает очень часто в условиях городской квартиры, особенно если умерший был человеком худощавым, находился на сквозняке, а мухи не прилетели. При мумификации запаха практически не бывает, и бдительные соседи ничего подозрительного не замечают. Трупы одиноких, живших уединенно людей находят случайно, иногда через многие годы после смерти: горит свет, газ, течет вода, и, бывает, только авария служит поводом к тому, чтобы вскрыли дверь и обнаружили мумию.

Купила однажды семья квартиру на вторичном рынке — хотела, так сказать, улучшить свои жилищные условия. До них там много лет жила другая семья, тихо, спокойно, без происшествий. Новые жильцы, въехав в квартиру, сразу начали делать что? Правильно, ремонт, причем капитальный. Рабочие, занимавшиеся перепланировкой, очень удивились, когда, разрушив одну из стен, обнаружили в ней труп мужчины в костюме и галстуке, без документов.

Труп полностью мумифицировался и, судя по всему, находился в таком состоянии довольно долго — с 90-х годов прошлого века, когда проблемы решались проще и быстрее, чем сейчас. Предыдущие хозяева квартиры и не подозревали, что у них был еще один «жилец».

«Сердце хирурга»

Федор Углов

Советский хирург Федор Углов — человек с удивительной биографией: родившись в деревне, он прошел долгий карьерный путь до доктора медицинских наук, пережил тяжелую болезнь и был спасен однокурсницей, которая затем вышла за него замуж, а также стал гениальным врачом, продолжавшим оперировать даже в возрасте ста (!) лет. О своей непростой работе и судьбе он пишет в книге «Сердце хирурга», где крайне уважительно отзывается о коллегах, деликатно описывает пациентов и горячо говорит о главной любви своей жизни — хирургии.

Дневник врача начинается с рокового случая: Углов становится свидетелем спасения девушки, желающей распрощаться с жизнью под колесами трамвая. Оказывается, что Оля Виноградова тяжело больна и отчаялась вылечиться — разволновавшийся Федор сгоряча обещает ей помочь и тем самым подписывается на уникальную операцию по удалению легкого — с непредсказуемыми последствиями. Бесконечное желание помочь, спасти и удержать в руках угасающую жизнь пройдут с героем через всю книгу — читателей ждут случаи чудесных спасений и по-настоящему героических поступков. Само название дневника отсылает к медицинской поговорке: «Хирург должен иметь глаз орла, силу льва, а сердце женщины», намекая на доброту идеального врача. К сожалению, именно сердце и подвело самого Углова — на 104-м году жизни он скончался от приступа, оставив череду последователей, учеников и вечно благодарных пациентов.

Провели лечение, чтобы улучшить состав крови, уменьшить интоксикацию. Оля почувствовала себя лучше, мы увидели первую слабую улыбку на ее лице. Главное: она надеялась!

Меня же в то время смущало не только отсутствие хотя бы мало-мальского практического руководства по проведению подобной операции. Останавливала собственная неудачная попытка удалить правое легкое у больного. Такая попытка была, и хоть она принесла мне некоторую известность среди врачей, но перед самим собой я должен был признать свою неподготовленность, понял, какие незапланированные, неожиданные трудности кроются в этой операции…

То была операция больного Рыжкова, сорока двух лет, поступившего к нам с множественными гнойниками правого легкого. Консервативное лечение не принесло ему облегчения, и Николай Николаевич Петров на этот раз уже сам посоветовал мне сделать операцию, тем более что общее состояние Рыжкова позволяло идти на риск. Операция была назначена на 7 января 1947 года.

При вскрытии грудной клетки мы обнаружили большое количество спаек, которыми все легкое фиксировалось к грудной стенке. С немалыми усилиями удалось подобраться к корню легкого, обнажить легочную артерию.

Огромный сосуд с тонкими стенками был перед моими глазами. Требовалось обойти его со всех сторон. Спайки мешали этому, а любое форсирование могло привести к разрыву стенок сосуда, и тогда — катастрофа. То были минуты сильнейших душевных переживаний и сомнений!

Бережно, с огромным трудом удалось обойти пальцем сосуд, провести лигатуру и перевязать его. И сразу — падение давления до угрожающего показателя! Прервали операцию и довольно долго ждали. Давление застыло на критических цифрах. А нужно было преодолеть еще и другие травматичные моменты — перевязать верхнюю и нижнюю легочные вены, перерезать и ушить бронх, разделить спайки между легким и плеврой. Разве Рыжков выдержит — при таком-то давлении! И невозможно ждать, когда оно поднимется, — сколько можно больному быть с открытой грудной клеткой?..

Что делать? Продолжать операцию — шок и — верная смерть. А не продолжать нельзя. Из литературы я знал, что перевязка легочной артерии в эксперименте над животными заканчивалась некрозом легкого и гибелью подопытного. А у человека еще никто артерии не перевязывал… Никогда я не чувствовал себя таким беспомощным!

В операционную вернулся отлучившийся ненадолго Николай Николаевич, потеснил нас, подавленно стоящих у стола, спросил:

— Сколько времени держится низкое давление?

— Около часа, — ответил я, — падение вторичное, почти не имеет тенденции к подъему…

— Кончайте операцию. Осторожно зашивайте рану, не прекращая борьбы с шоком.

— А как с легким? — взволнованно спросил я. — Легочная артерия-то перевязана!

— Выхода, папенька, нет, — сурово сказал Николай Николаевич. — Кончайте! Может быть, обойдется.

Последние слова учитель сказал уверенно и обнадеживающе.

Зашили рану грудной клетки, приложили все свое умение, чтобы вывести Рыжкова из шока…

К нашей радости и к удивлению, больной стал быстро поправляться, выделение мокроты прекратилось, температура была нормальная. Он пожимал мне руку, благодарил за избавление от страданий. Что я мог ему сказать? Объяснял сдержанно, что проведена лишь первая часть операции — перевязана легочная артерия, что — вполне вероятно — придется ему, Рыжкову, снова ложиться под нож…

— Конечно, конечно! — охотно соглашался он, полагая, что вся операция проходила по строго задуманному плану, радуясь, что уже после первого этапа он как бы заново вернулся к жизни — здоров, можно сказать. — Я понимаю, я готов!

Нужно отметить, что Рыжкова после операции мы наблюдали многие годы. Он чувствовал себя нормально, обострения легочного процесса у него не наблюдалось. Бесконечно благодарный нам, он охотно приезжал по вызову — для контроля или демонстрации. В свой последний приезд вдруг заявил мне:

— Не могу примириться, Федор Григорьевич!

— С чем же?

— Почему вас зовут доцентом, а не профессором!

— Рано мне в профессора, — отшутился я, невольно подумав при этом, какой нравственной перегрузки стоила мне операция Рыжкова.

— Не рано, — убежденно ответил он. — А если вам для звания профессора понадобится удалить мое второе легкое, — я готовый, хоть сейчас!

Добрый человек! Говорил он это так серьезно, что похоже было — не шутит!

Операция перевязки легочной артерии у человека, от которой он не только не умер, но даже избавился от гнойного заболевания, произвела в медицинском мире громадное впечатление. Она обещала новые перспективы, новые открытия… В газетах писали обо мне, что я — «впервые в мире…» и тому подобное. Было, не скрою, лестно читать и слышать подобные слова, однако обострилось чувство ответственности. Я хотел не случайных удач, а надежных добытых опытом результатов, которые были бы уже системой…

«Записки психиатра»

Лидия Богданович

Представьте дождливую и ветреную зиму Таджикистана, узкую дорогу через горное ущелье и лошадь, медленно плетущуюся до далекого кишлака, — одинокая уставшая доктор едет к пятилетнему мальчику, умирающему от малярии. Путь тянется бесконечно долго, в голове — сплошь грустные мысли: ровно год назад у героини умер собственный маленький сын. Наконец, поездка окончена. Перед глазами врача лежит больной без чувств — очевидно, что он умрет без срочного переливания крови. Внезапно доктор принимает неоднозначное решение — она переливает мальчишке собственную кровь — прямо здесь, в кишлаке, после чего тут же уезжает, оставляя спасенного наедине со своей помощницей.

Звучит, как сюжет мелодрамы, но это реальный случай, описанный Лидией Богданович, — в своей книге врач рассказывает не только о необычном быте психиатрической больницы, но и о необычных ситуациях, в которые зачастую попадают обыкновенные врачи. Разумеется, будут и странные пациенты, и оды советской медицине (книга отдает дань своему времени) и даже настоящий суд над доктором, совершившим ошибку. Честный рассказ от первого лица погружает в ситуацию по уши: перед нами настоящий гимн советским врачам, впрочем, совсем не ударяющийся в пропаганду.

Пока я присматривалась ко всему окружающему, ко мне подошел какой-то больной и, извинившись, отозвал в сторону. У него было обыкновенное, с мелкими чертами, лицо, ясный, как у ребенка, взгляд. Шепотом, с большими предосторожностями больной сообщил мне, что он изобретатель-физик, а в «сумасшедший дом» попал по недоразумению, стараниями злых людей. При этом сунул мне в руку письмо и попросил опустить в почтовый ящик.

— Вы должны понять, — добавил он, — что в некоторых случаях бывает трудно доказать свою правоту. Вы молоды (он снисходительно посмотрел на меня). Однако если прочитаете философские повести Вольтера, то поймете мое положение и превратности судьбы. Если читали, то, наверное, помните эпизод с пропавшей королевской собачкой и лошадью. Задиг по следу определил, что лошадь хромая и пришел к правильному выводу. Однако за свою наблюдательность и откровенность пострадал.

— Да, помню, — сказала я, намереваясь поговорить с интересным больным, но мои спутники потянули меня за собой.

Больной признательно, украдкой, пожал мне руку и, отойдя в сторону, смущенно улыбнулся.

Меня охватило возмущение, — как можно здорового человека заключить в психиатрическую больницу?

<…>

Усталая, взволнованная пережитым, я вышла на улицу. В кармане нащупала письмо, переданное мне физиком-изобретателем. «Надо отправить» — подумала я и уже хотела опустить письмо в ящик, как вдруг обратила внимание, что оно адресовано на имя известного академика. Это меня смутило. К тому же было любопытно узнать, что пишет человек, которого я твердо считала здоровым. Пришлось вернуться в больницу и посоветоваться с Анной Ивановной. Она распечатала письмо и, улыбнувшись, прочитала:

«Глубокоуважаемый Ипполит Сергеевич!

Уведомляю Вас, что личные враги засадили меня в сумасшедший дом. Они думают воспользоваться моими изобретениями. Как Вам известно, я открыл способ передачи мысли на расстоянии и для этого изобрел сплав для граммофонных пластинок, благодаря которому голос с пластинки будет слышен сразу в нескольких городах. Здесь, в сумасшедшем доме, мне строят всякие козни. Сегодня ночью враги направили из отдушины инфракрасные лучи на мой мозжечок. Исчадия ада полагали расплавить его и выведать секреты. Это им не удалось, я во-время закрылся одеялом.

Прошу, Ипполит Сергеевич, высвободить меня из этого бедлама.

Премного обязанный Вам физик-изобретатель Цирцеев».

Значит, он действительно психически больной! Мне представлялись ясные, как у ребенка, глаза, разумная речь. Выйдя от врача, я заплакала.

<…>

Спустя два месяца после знакомства с «сумасшедшим» Цирцеевым я встретила его на улице. Он шел с видом занятого человека с портфелем в руке.

«Интересно, сумасшедший разгуливает по улицам?» — удивилась я и решила пройти мимо.

Цирцеев меня узнал, подошел и «нормально» заговорил.

«Знаю, что у тебя бред и теперь меня обмануть трудно!» — подумала я. В зачетной книжке у меня по психиатрии стояло: «отлично».

— Что вы сейчас делаете? — спросила я заинтересовавшись.

— Работаю физиком в научно-исследовательской лаборатории.

— Работаете? — вырвалось у меня.

— Конечно… Вот оттиск моей последней научной работы.

Цирцеев неспеша открыл портфель и показал мне печатный оттиск монографии.

— Когда же вы успели написать?

— Работу я закончил до болезни, а сейчас пришлось только немного выправить…

— А как те… которые направляли на ваш мозжечок инфракрасные лучи? Помните, вы даже передали мне письмо?

На его лице появилось разумнейшее выражение снисхождения к моей глупой бестактности.

— Надеюсь, вы тогда передали письмо врачу?

— Да…

— Очень признателен… Вам теперь должно быть понятно, что я был тяжело болен…

— И… Сейчас вас уже ничто не беспокоит?

— Как видите… Абсолютно здоров.

Очевидно, беседа со мной не доставила Цирцееву удовольствия. Он вежливо приподнял шляпу и твердыми шагами пошел вперед.

Я медленно побрела в обратную сторону, но шаги, помимо моей воли, делались все быстрее. Мысли кружились беспорядочным, но веселым вихрем: «И зачем профессор поставил мне в зачетной книжке „отлично“? Разве я „отлично“ знаю психиатрию? Конечно, нет! Но знать ее я непременно буду! Безнадежных нет! Есть из-за чего жить и работать!».

«Патологоанатом. Истории из морга»

Карла Валентайн

Совсем свежая книга обещает тонну приколов из морга: сперва автор рассказывает, как вошла в профессию, увидев на дороге труп кота, затем — как провела свое первое вскрытие, а после — как мертвые тела стали ее работой. В одной из первых глав Валентайн со смехом делится историей про киношников, снимавших картину со сценой вскрытия и собравших все стереотипы о патологоанатомах, — но при этом не опровергает ни одного из них.

Будет все, чего вы ожидаете от «баек из склепа»: черный юмор (на протяжении нескольких страниц Карла упражняется в сравнении человеческих органов и десертов), мрачные работники морга и совершенно безэмоциональные описания вскрытия. Валентайн знает о «том свете» действительно много: сейчас она работает в патологоанатомическом музее, ведет свой блог и даже открыла сайт знакомств для людей, работающих в «сфере смерти». Однако уже к середине книга напоминает черный филиал «Анекдотов категории Б»: Карла не любит драматизировать и точно не даст этого читателю.

Моя мама узнала, что я хочу работать в морге, когда мне было девять лет. Дело происходило в парикмахерской, во время светской болтовни с парикмахершей, которая отвлекала мое внимание от своего священнодействия — чтобы я не визжала, когда она слишко сильно потянет меня за волосы.

«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» — сладким голосом спросила она, и я ответила: «Я хочу быть санитаром морга», — точно таким же сладким голосом.

Я уверена, что рука с ножницами застыла в воздухе, а парикмахерша недоуменно посмотрела на маму, которая, в свою очередь, пожала плечами, давая понять, что не имеет никакого отношения к этому выбору жизненного пути. В те дни было большой редкостью, чтобы маленькая, ангельского вида, светловолосая девочка заявляла, что хочет связать свою жизнь с моргом. Это было еще до того, как средства массовой информации сделали смерть весьма популярной темой. В то время о профессии техника морга почти никто не знал, в моей семье не было патологоанатомов, но для меня это уже тогда было призванием. Я не помню, что мне хотелось стать кем-то другим. Меня всегда очаровывало человеческое тело, и всегда мне хотелось знать, как оно работает; это было задолго до того, как я ассоциировала чудо жизни с неизбежностью смерти — когда увидела моего умирающего дедушку. Мне хотелось знать, что случилось с его телом, какая сила так стремительно высосала из него жизнь. Так бывает, когда заводная игрушка резко вздрагивает перед тем, как заглохнуть, перед тем, как перестанет вращаться в отверстии ключ.

Но на этом я не остановилась.

Меня околдовывало любое погибшее животное, какое я находила на улице — как, например, тот несчастный кот. Я всегда привлекала своих друзей к похоронам этих зверюшек в саду. Такое часто происходит с маленькими детьми, когда они узнают о таинстве смерти, и, поэтому не тревожьтесь, если ваш малыш устраивает в саду кладбище — из него не вырастет серийный убийца. Реже случается, что любопытство возбуждают черви, кровь и распухшие трупы: такое было у меня, но мне просто хотелось знать, что произошло. На свой десятый день рождения я попросила купить мне микроскоп. Когда в школе проводили праздник «Принеси из дома игрушку», я принесла микроскоп, и рассказав, как он работает, продемонстрировала его в действии. Эта демонстрация не произвела особого впечатления на моих друзей. Сейчас я удивляюсь, что у меня в школе вообще были друзья. В том нежном возрасте меня можно было часто обнаружить в библиотеке, где я с жадностью читала вузовские учебники по биологии. В одной из книг я прочла, что если дождевого червя разрезать пополам, то из него получится два дождевых червя. Нет, вы только представьте себе это! Подобно маленькому доктору Франкенштейну в косичках и гольфах я думала, что это ключ к достижению бессмертия. Я отыскивала в саду червей, одного за другим разрезала их пополам и рассматривала через увеличительное стекло.

Маме не очень нравилось, что для этой цели я пользовалась ее маникюрными ножницами.