4591

Борис Бурдаев об опавших блестках и фейковых звездах

Текст: Любовь Саранина Фото: Дмитрий Красильников

Рыжие ребята, певшие про «Ресницы» и Кустурицу, ворвались в российский шоу-бизнес в 2005 году: братья Бурдаевы мелькали на «Муз ТВ», снимались в рекламе «Чупа-Чупса» и уверенно штурмовали поп-чарты на протяжении четырех лет. В 2009 году Боря и Костя выпустили третий и последний совместный альбом, разорвали семейные и творческие узы, а главное, заставили фанатов играть в «10 отличий». Константин теперь солирует в группе «Братья Грим», которая чисто внешне больше напоминает ВИА «Синяя птица», а его брат выступает под вывеской «Братья Грим и Борис Грим» — пишет оды Самаре и фиты с местными музыкантами, бывает на самарских тусовках и вообще куда теснее ассоциируется с родным городом, чем с былой славой. Хотя не забывает обсуждать скандальный распад «Братьев Грим» десятилетней (!) давности.

В этом году Борис выпустил альбом «Юг», а совсем недавно запел на русском в своем проекте Octopus Maiden — в общем, полноценно вернулся. Мы поговорили с артистом о десятилетней «жопе», работе над новой пластинкой и бесконечном френдли вайбе. И предлагаем читателям самим решить, кто перед ними: Борис «с меня корона не упадет» Бурдаев или человек, который по-честному устал рассказывать свою историю — и хочет рассказать новую.

— Борис, пластинка «Марсиане» группы «Братья Грим» вышла в 2009 году. Где вы были до «Юга»? В интервью Леше Тилли, к примеру, вы говорили, что «десять лет были в жопе».

— Не скажу, что все десять, но какое-то время точно. Как только произошла вся ситуация с распадом группы, желания заниматься творчеством и вообще чем-либо у меня не было. Любое творчество должно происходить тогда, когда тебе действительно хорошо. Десять лет назад я поехал в Самару и начал ждать, что мне будет хорошо.

— Но вы же не хикковали все это время.

— Конечно, я что-то сочинял, репетировал, работал. В частности, занимался продакшном, и сегодня не плачу деньги за запись, сведение и мастеринг, а делаю все сам.

— То есть, это не было, как принято говорить, «творческим кризисом»?

— Творческий кризис — это период, когда ты ничего не сочиняешь или сочиняешь не то, что тебе нравится, и у меня он был в 2008-2010 годах. Затем пришло понимание, что и как делать, наработка новых навыков, освоение новых инструментов. Я еще десять лет назад понимал, что будет сейчас: что сегодня музыкой, как и фотографией, будет заниматься каждый, но у кого-то будет получаться хорошо, а у других не очень. Мне хотелось быть в первом списке.

— После распада группы была сильная волна негатива в медиа. До сих пор одними из первых по запросу «Борис Грим» выходят материалы LifeNews о смене пола и пьяных драках. Как все это на вас отражалось?

— Говна было много. А вот каминг-аута особо не было: я просто всю жизнь защищаю и буду защищать людей, которых притесняют. Я считаю, у нас в стране очень негативная обстановка по отношению к ЛГБТ. При этом я убежден, что каждый человек несет бисексуальную природу, и в этом нет ничего особенного. Я сказал об этом в одном из своих интервью, а журналисты тут же побежали писать, что я открытый гей. Я же себя никак не позиционирую в плане ориентации и не буду. Я современный человек и не считаю, что это правильно.

«Братья Грим» были инновационной группой для своего времени

— Я даже не о том, правда ли то, что написали в «Лайфе» или нет. Насколько сильно подобные публикации влияли на ваше состояние в то время?

— Это не влияет на мою жизнь в принципе. Я просто стебусь, а люди, которые это обсуждают, не ходят на мои концерты. У меня есть своя публика, и мне абсолютно насрать, что происходит в СМИ. Я давным-давно ушел в другую плоскость, мне больше нравятся инди-истории, более качественная музыка, чем современная попса.

С самого начала, в 2004 году, «Братья Грим» были инновационной группой для своего времени. Никто до этого так не звучал, никто не обращал такого внимания на музыкальную составляющую. За это тех «Братьев Грим» и хвалят поклонники. И неожиданно, сами того не подозревая, мы залезли на территорию российский попсни. Отмываться пришлось очень долго — мне до сих пор приходят заявки на интервью от «Лайф Ньюс» и прочей желтизны, и мне совершенно не хочется с ними общаться. Мы живем в XXI веке, когда и музыканты, и журналисты могут воспитывать свою публику, но если идти на поводу у говна и поджопных историй, мы получим адскую ситуацию. Я даже не интересуюсь всем этим, но иногда захожу в поисковик, набираю там свое имя и конечно, сильно удивляюсь. Хорошо, что есть возможность обзавестись своим собственным маленьким мирком, и жить в нем мне нравится больше, чем быть на слуху.

— Для вас этот мирок сейчас в Самаре, вы живете здесь?

— Не могу так сказать: да, в Самаре у меня квартира, студия, друзья, но я также живу и в Москве.

— По возвращении сюда у вас было ощущение, что вы снова станете локальной звездой?

— Сейчас все настолько смешалось, что уже сложно говорить о локальности. Мейнстрим умер в 2005-2006 годах — мы были последними, кто зашел на этот поезд. Теперь нормальные группы ушли в интернет-подполье, которое неплохо кормит. У каждого есть свое место, и у меня тоже.

— Но все же о локальном: ваше творчество заметно обращено в сторону города. К примеру, была песня «Самара» и клип на нее.

— Да, мы решили поиграть в местечковость и сделали это нарочито гиперболизировано.

— Например, нашей редакции наибольшей гиперболой показалась Жанна Романенко, развешивающая чистые простыни во дворе фахверкового дома. Так и хотелось крикнуть: «Типичная Самара же не такая!»

— Ну а какая она?

— Точно не с парнем африканского происхождения во дворе на Фрунзе и не с Жанной Романенко.

— Ну, а мы решили, что Жанна должна там быть. Ей просто понравилась песня, и она просто сыграла бабулю, вешающую белье.

Я считаю, что Самара — флагман девочкового рока

— Продолжая самарскую тему. У вас также вышел предновогодний клип с местными музыкантами.

— Да, не знаю, как я на это согласился.

— Я думала, это была ваша инициатива.

— Это была инициатива Ильи Юртаева, который снимал клип «Самара»: он решил собрать всех под Новый год. Бюджет был ограничен, поэтому мы решили не снимать клип, а сделать что-то вроде «телеогонька». О результате можно судить по-разному. Мне понравилось. Правда, может, получилось немного лубочно, и циники скажут, что это «слишком хэппи». Но что в этом такого? В Новый год можно и повеселиться.

— А кто подбирал группы, которые участвовали в записи?

— Кто откликнулся, смог приехать, того мы и выбрали. С некоторыми я знакомился на месте. Это происходило сумбурно: всех обзвонили, позвали ко мне домой. Все спели свои партии, хотя многие даже не знали слов. Это был клевый экспириенс. Было приятно сотрудничать с Сашей Байдачной, Селфименом, Пашей Тетериным.

Наши хипстеры оказались обычными мажорами

— Как вы оцениваете самарскую сцену в целом? Кого из музыкантов выделяете?

— Из тех групп, которые я считаю состоявшимся явлением, VLNY. Дима — молодец. Это такой самарский самородок, поднялся с нуля без серьезных вложений. Это уникальная группа, которую никто не знает, но все любят. Или никто не любит, но все знают — там непонятно. Они нравятся девочкам младшего возраста. А я считаю, что Самара — флагман девочкового рока. «Братья Грим», «Волны» — все это, мне кажется, ходит рядом.

Есть интересные инди-команды: группа Rivoli, с которой мы играли вместе, Mystic Brew и, естественно, Cheese People. Была нашумевшая «Бажинда», которая сегодня перестала блистать, но мы начинали в одной репетиционной коморке. Есть яркая группа On-The-Go — хоть и из Тольятти, а все равно наши. Когда-то по уровню развития инди-волны Самара была на первых местах, это был такой российский Манчестер: нигде в стране не было такого количества инди-команд. Сейчас это время ушло, и мы получаем его последние крики вроде «Волн».

К сожалению, в России из всего этого не получилось такого явления, как на Западе. Наши хипстеры обосрались, оказались обычными мажорами, которые скатились в снобизм и цинизм, и это их сгубило. В России не взошло то зерно, которое могло посеять культурную историю.

— «Братья Грим» относились к этому «зерну»?

— Отчасти да. Изначально это была одна из первых независимых группы в России. Мы не принадлежали никакому лейблу, нами не рулили Игорь Крутой и «Муз. ТВ». То, что я сделал с этой группой в первые три года, три альбома, которые я сочинил, записал и спел, — лучшее, что с ней произошло.

После этого уже другие люди, которые не имеют к моему творчеству никакого отношения, выступают под этим названием, пытаются писать пластинки, причем воруют у меня песни. И теперь, когда люди слышат «Братья Грим» или «Борис Грим», они говорят «фи» — для них это то дерьмище, которое они слышали после того, как группа перестала быть самостоятельной и после того, как она распалась. Они не знают, чем я занимаюсь сейчас, не слышали моих новых альбомов.

Старшая публика засела в мыслительных стереотипах и штампах, они не могут отделить образ кудрявого мальчика с акустической гитарой, поющего про ресницы, от того человека, которым я являюсь сегодня. Много времени прошло, я многим вещам научился, на многое смотрю иначе. В этом плане более интересна молодежь. Для них я — музыка из детства, и все мое новое творчество они тоже воспринимают очень позитивно — мои последние релизы это показали. Появляется гораздо больше молодых поклонников — от 18 до 24 лет.

— Насколько вообще слушатель сегодня отличает одних «Братьев Грим» от других? Мне понравилось ваше высказывание про три «Ласковых мая»: по стране катают разные коллективы с одним названием.

— Нас не различают. Но та группа «Братья Грим» — мертвая и несуществующая. Она распалась, и мы все это знаем. Как и многие другие мертвые группы, она влачит свое существование за счет корпоративов, выступает на днях городов и поселений. Я тоже играю на таких мероприятиях, но я бабки зарабатываю и этого не скрываю. Удовлетворение приносит другое: к примеру, недавно наш концерт в Москве совершенно неожиданно собрал битком «16 тонн».

— Как раз хотела спросить, как прошла московская презентация альбома.

— Было круто. Мы, как и многие, пригласили кучу людей, но в итоге из них никто не пришел — все пришли по билетам. И это было удивительно: впервые за 10 лет группа под брендом «Братья Грим» начала зарабатывать деньги за счет билетов на концерты. То, что происходило до этого, выглядело прискорбно: кучка из 15 человек приходила по билетам, а остальные — по приглашениям.

Я готов разговаривать о брате, начиная с суммы в миллион рублей

— Кто все эти люди, которые пришли в «16 тонн»?

— Не знаю, но я видел не те лица, которые были на концертах десять лет назад. Это были другие люди, которым стало интересно отчасти то, чем я занимаюсь сейчас.

— И все же реально ли было собрать те же «16 тонн», если бы это были не «Борис Грим и Братья Грим», а Борис Бурдаев?

— Естественно, бренд привлекает. Хотя он сейчас довольно зашкварен.

— Но желания расставаться с ним все равно нет?

— На самом деле, я не то чтобы за него держусь, но понимаю, что созданное в 2005-2006 годах еще долго может приносить бабло. А кто же откажется от лишних денег? Я не буду.

Да, последний альбом я выпустил под этим брендом, но кто знает, может быть, это будет последняя пластинка группы «Братьев Грим». Впрочем, это ничего не меняет: если группа с таким названием будет еще лет 10 кататься по корпоративам, телега так и будет катиться. Единственное, что можно делать для повышения спроса, — ходить на всякие тупые телешоу на Первом и втором канале, на что я никогда не соглашаюсь, потому что мне это не интересно.

— А приглашают?

— Да, но мы туда ходим за большие деньги. Звонят периодически НТВ, еще какие-то ребята, хотят устроить очередной пересказ про братьев. Но мне это не интересно. Для меня эта тема изжила и я готов об этом разговаривать, начиная с суммы в миллион рублей.

— Я пришла без миллиона, поэтому предлагаю перейти к новому альбому. Как шла работа над ним? Кто сейчас в вашей команде?

— В эту пластинку вошли песни, которые были записаны в период с 2008 по 2017 год. Поскольку меня кидало в разные стороны, все они получились разными. Тем не менее, альбом можно условно поделить на две части: одна получилась более синтетической, другая — более живая и отчсти лоу-файная. Во всех треках есть определенное психоделическое настроение, много различных эффектов, которые я сам люблю производить.

Я делал альбом практически в одиночку, мне помогали Владимир Косоруков — товарищ из Новокуйбышевска, который сейчас живет в Москве, а также Василий Никитин из Москвы и наш новый молодой басист Сережа. Что-то мы записали в Москве, остальное я делал у себя в домашней студии.

В 2005 году я был наивным лопоухим мальчиком, который совершенно не понимал, что происходит вокруг

— Как мне кажется, новая пластинка в первую очередь получилась более «поповой». Если говорить об «инди-волне», то такой же финт был у Паши Тетерина: он вдруг признался в любви к попу и начал писать R’n’B баллады…

— И мне они очень нравятся, я его всегда за это хвалю.

— Но это же определенные репутационные риски.

— Да мне вообще уже похер по большому счету. Хуже, чем то, что со мной происходило, вряд ли будет. Это сейчас я тертый калач и меня хрен [обманешь], а в 2005 году я был наивным лопоухим мальчиком, который совершенно не понимал, что происходит вокруг. Продюсер подносил липовые отчеты, музыканты в группе врали напропалую, лишь бы им подняли зарплату. Когда в 2007 я понял, что оказался в полном аду, что это не та группа, которую я хотел бы видеть рядом с собой и считаю себя глубоко несчастливым человеком, судьба распорядилось по-своему. И кто знает, куда в противном случае могла привести вся эта ситуация.

— То есть, я правильно я понимаю, что сегодня вы свободны в плане творчества и никто не указывает вам, что делать?

— Да, наконец-то нет никаких людей, которые говорят, какие песни я должен писать, чтобы их услышали миллионы, чтобы нас взяли на радио или телевидение. Я не собираюсь об этом думать. Сегодняшний мир дает возможность людям обрести свою аудиторию и спокойно заниматься своим делом.

— Значит, желания совершить громкий камбэк при выпуске нового альбома у вас не было?

— Я вообще не люблю эти истории про камбэки. Я что, Киркоров? Со словом «камбэк» у меня сразу такие ассоциации: на дешевом большом лимузине тебя привозят в ЦКЗ Россия, выходит импресарио… Борис совершил камбэк, боже мой! Это глупо! В XXI веке не надо так серьезно относиться к себе и к тому, что ты делаешь. Если у тебя есть возможность заниматься творчеством и радовать людей — делай это ради бога. Но, к примеру, прилететь куда-то на вертолете — такой шоу-бизнес уже канул в Лету. Этим только Земфира занимается. С тем, что происходит с ней сейчас, я сам столкнулся в 2008 году: твое эго возрастает настолько, что ты начинаешь верить, что все происходящее вокруг, твоя музыка — это и есть ты. Но это не так. Как только ты думаешь, что представляешь из себя что-то охренительное, заканчивается творчество и начинается дуроломство.

— То есть, какого-то образа у Бориса Грима сегодня нет?

— Я тот, кто я есть, и не собираюсь придумывать для себя какие-то образы. Скорее, их придумывают люди. К примеру, мне приписывают образ Питера Пена: нестареющего полудяди-полупацанчика, который ходит по свету с гитарой и в шапочке и поет песенки. И это, опять же, не я. Я могу меняться от альбома к альбому — привязываться к таким вещам нет смысла, иначе ты будешь приговорен до конца своих дней. Я уже наступил на эти грабли, когда возникли кудрявые поющие братья.

А наркотики — у кого их не было?

— О вас складывается двоякое ощущение. С одной стороны, есть обиженный человек, который борется за свои песни, а с другой — эдакий максимально честный и благородный артист, который спокойно признается, что в его жизни были наркотики, и говорит, что при каждой школе нужно открывать музыкальные студии. Хочешь-не хочешь, насторожишься.

— Я считаю, у нас в стране назрела проблема с воспитанием. Приходит новое поколение, и это туши свет: уровень культуры у них гораздо ниже, и всему виной в том числе музыка, которая играет в стране, и музыкальное образование, которое не меняется с 1960-х годов. Я как человек, учившийся в педагогическом вузе, считаю, что необходимо что-то менять, и сам этим занимаюсь насколько могу: периодически даю мастер-классы для детей — иногда бесплатно, иногда за деньги. В этом году судил конкурс для детей-сирот, выступал на «Иволге» — мне это необходимо.

А наркотики — у кого их не было? У тебя не было? Но вот ты чай, кофе пьешь? Бухаешь? Это уже наркотики. Ну или давайте врать, какие мы все хорошие? В жизни приходится проходить через многие вещи, и если в ней были алкоголь, наркотики, слава, то это не делает тебя плохим человеком.

— Как мне кажется, просто привычнее видеть артистов в роли рок-старз, а не праведников, разве нет?

— Это просто наша долбанная российская психология. По нам проехался трактор советской эпохи и всех этих перипетий в девяностые. В нас есть внутренний комплекс неполноценности, и то, что сейчас все орут, какими крутыми мы стали, — явный признак этого. Знаете, чем иностранные исполнители отличаются от наших? Они в большинстве своем очень скромные люди. Рок-н-ролл развивался с 1955 года и стал определенной структурой с правилами — туда не может попасть человек со слишком большим мнением о себе. В России же мало настоящих звезд и большое количество фейковых, которых кто-то проплачивает. Настоящие артисты возникают неожиданно, когда никто их не ждет и они всем мешают, как Монеточка с Гречкой. Также всем мешали и «Братья Грим».

— Вы остаетесь настоящим артистом?

— Стараюсь. Хотя нет, даже не так: какой я есть, такой я есть. Мне совершенно не интересны истории с задранным эго.

— То есть, вы как раз скромный человек?

— Да. А что о себе много думать? Все и так сдохнем. Я просто занимаюсь творчеством, и, как оказалось, это кому-то еще нравится.

— Какую роль видите для себя в самарской тусовке?

— Я не особо причисляю себя к самарской или московской тусовке. Да, обо мне многие знают в России и ближайших государствах, но мой родной город при этом Самара. Я не стремлюсь выступать на местных мероприятиях, не принимаю участие в сборных концертах. Хотя как самарский артист я выступал на площади Куйбышева в рамках Фестиваля болельщиков FIFA. Для меня выделили отдельный день, и я этим горжусь.

— Где обычно бываете в Самаре?

— Часто хожу по центру, очень люблю набережную и вожу туда своих друзей из Москвы. Мне нравятся заведения, где мои друзья занимаются «волжским проливом». Этот путь начинается с набережной, идет к пивзаводу, через Струкачи и до «Ветерка». А если и там стало скучно, можно пройти несколько кварталов и попасть в самарский гей-клуб «Ночь», в котором можно встретить натуралов, геев и и городской бомонд. Почему они там? Да потому что там весело! С музыкой, конечно, беда, но уж такой у нас в России гей-прайд: Киркоров с Лободой, российская попса.

Опять же, есть старые самарские улочки — мне очень нравится местная архитектура, и слава богу, что сегодня ремонтируют исторический центр. Вообще, если бы я занимался политикой, то выступал бы только за восстановление облика Самары.

— Давайте закончим по классике: что сейчас происходит с вашим творчеством? Например, недавно вы выпустили русскоязычный трек Octopus Maiden. Тоже решили обратиться к родному языку, как и вся «старая инди-волна»?

— Англоязычная волна сошла на нет. Сначала все думали, что из-за свободы интернета станут звездами наряду с поющими хипстерами в Англии и Америке. Но, как оказалось, никому мы там особо не нужны. И теперь все снова поют на русском. Я тоже решил сделать русскоязычный релиз. Впрочем, русские могут петь хорошо и на английском — нужно просто найти свое звучание, как это делают группы из Дании или Исландии. И если возникнет группа, которая поразит Запад, это будет что-то «очень русское», но очень музыкальное. А с этим у нас труба. Русские — одна из самых тугоухих наций. Хуже только японцы и китайцы.

— Когда нам ждать русскоязычную музыкальную пластинку?

— Думаю, до Нового года. Я как раз пришел на интервью после записи вокала. Возможно, в этом году будут и другие отдельные релизы. Может быть, я даже выступлю сольно как Борис Бурдаев. Мне интересно экспериментировать. Многие меня обвиняют в том что я конъюнктурщик — и инди-рок играю, и психоделик рок, и синти-поп, и даже хип-хоп. Но не думаю, что в этом есть плохое. Мне интересно разное музыкальное звучание, и это нормально для человека, который умеет создавать музыку, записывать ее и выпускать.

— А как же рэп? Мы услышим Лил Грима?

— Я мальчик из интеллигентной семьи и не очень мыслю себя в плане низовой культуры, но, может быть, попробую интеллигентный вокальный рэп. А если я еще включу автотюн! Почему нет?