721

Одиночество, музыка и ужас народных сказок: 5 графических романов на все времена

Лайма Кошман

Графические романы — это не обязательно серия комиксов про Человека-паука: за точность повествования, тонкость и красоту изображений во Франции их даже признали девятым видом искусства наряду с музыкой и архитектурой. «Большая Деревня» и «Читай-город» отобрали пять книг, способных удивить: переосмысляем народные сказки, роняем слезы над историей подростковой любви и читаем повесть о том, как музыкант встретил ангела смерти.

«Цыпленок с черносливом»

Марджан Сатрапи

Марджан Сатрапи родилась в Иране и прославилась на весь мир благодаря комиксу «Персеполис» — душераздирающему рассказу о взрослении в эпоху шахского режима. Главная героиня — сама Сатрапи: буквально в один день ее жизнь переворачивается, и уснув в светском государстве, она открывает глаза в закрытом мире, где девочки не могут играть с мальчиками, ходить в школу и вообще выбегать на улицу без платка. «Персеполис» был плохо принят на родине писательницы, но разошелся по всему миру: в 2004 году его признали комиксом года на Франкфуртской книжной ярмарке, а в 2007 по сюжету книги сняли полнометражный фильм.

«Цыпленок с черносливом» — второй комикс Марджан, где она рассказывет историю своего дяди Насера Али Хана. Насер — музыкант, и однажды в пылу ссоры жена сгоряча ломает его любимый тар. Не видя жизни без инструмента, герой ложится в кровать и решает умереть. Через восемь дней он действительно умирает.

Если вы думаете, что мы только что проспойлерили вам весь сюжет, выдохните: это была завязка. Остальные части книги рассказывают о том, что происходило в течение тех самых восьми дней: как складывались отношения Насера с женой и детьми, о чем он говорил с ангелом смерти, почему не смог выжить без своего тара — и в нем ли вообще дело. Критики часто называют книгу восточной сказкой, но перед нами, скорее, вполне реальная история — о бедности, утраченном удовольствии, порицании родителей, несбывшихся надеждах и как будто случайных встречах, которые на самом деле не случайны.

Все, о чем говорит Сатрапи, кажется будничным и ироничным, она не давит слезу и не играет на эмоциях — но под конец истории ты неизбежно обнаруживаешь себя с мокрыми щеками.

«Пять тысяч километров в секунду»

Мануэле Фьор

Ну очень итальянский графический роман: Мануэле Фьор рисует акварельную историю любви и одиночества на фоне солнечных улиц родной страны, фьордов Норвегии и песков Египта. Пьеро и Лючия встречаются подростками, влюбляются друг в друга без памяти и горячо ссорятся — после чего разъезжаются по разным странам.

Девушка прибывает в Норвегию, где встречает холодного, как Северное море, мужчину, беременеет от него, но не чувствует себя счастливой. В какой-то момент она понимает, что больше так жить нельзя, и сбегает домой, предварительно позвонив единственному родному человеку — Пьеро.

Сам он все это время прожил в Египте, с головой закопавшись в работу, но так и не найдя там ничего близкого. «Эти пальмы, дюны, аисты, фелюги… Они не мои, понимаешь? Они — рыбаков, детей, египетских ребят, которые копают нам землю. А мне остаются самолеты, такси, интернет, вечные отъезды», — заключает герой. Совсем не приторная история любви на фоне потрясающе лиричных пейзажей — рассказ о том, что бывает, когда после долгого нахождения за границей ты возвращаешься домой и понимаешь, что ничего не изменилось, кроме тебя самого.

«Лиса и заяц»

Игорь Олейников

Грех не использовать художественные возможности графического романа, чтобы переосмыслить сюжеты сказок, — так, есть целая серия книг Билла Уиллингхэма, где Белоснежка и Волк становятся героями нуарного детектива. Русский фольклор в этом плане обделен — и тем ценнее оказываются единицы, обращающиеся к родным сюжетам. Игорь Олейников — художник со стажем: он приложил руку к знаменитому мультфильму «Тайна третьей планеты», привнес новизну в «Сказки дядюшки Римуса», но особую страсть испытывает к историям не для детей, а для взрослых.

«Лиса и заяц» — довольно жестокая сказка: гостеприимство ушастого оборачивается предательством, многочисленные помощники не в силах помочь бездомному. Противостоять рыжей лгунье в силах только петух, а точнее, его коса. Конец кровав и однозначен — лиса зарублена, а герои неожиданно находят утешение друг в друге и селятся вместе.

После канонической сказки всякий текст в книге заканчивается — Олейникову не нужны слова, чтобы передать свое виденье. В его пересказе история становится еще жестче: сюжет приобретает черты войны и холокоста, на вороватого медведя находятся наручники, на быка — красная тряпка, а петух превращается в настоящее чудовище. Финал книги — надгробие с надписью Lisa Patrikeevna: сказка метит одновременно в фанатов ужасов, истории и фольклора, а иллюстрации захватывают настолько, что залипать на 48 страниц можно часами.

«Веселый дом: семейная трагикомедия»

Элисон Бекдел

Фамилию Элисон традиционно связывают со знаменитым «Тестом Бекдел», с помощью которого произведение проверяют на гендерную предвзятость. Чтобы пройти его, в тексте или фильме должно быть хотя бы два женских персонажа, которые говорят друг с другом о чем-либо кроме мужчин. Помимо этого, Бекдел прославилась как талантливая комиксистка, и автобиография «Веселый дом» — одно из лучших ее произведений.

В центре повествования — отношения Элисон и ее отца, а также момент, когда оба осознают собственную гомосексуальность. Папа Бекдел маниакально сосредоточен на красоте своего дома, жесток с женой и отчаянно пытается привить дочке женственность, в то время как она сама обожает мужские рубашки, ненавидит порядок и чувствует себя невероятно одинокой — однажды девушка понимает, что ей даже не с кем поделиться новостью о первых месячных. Не менее одиноки, впрочем, и остальные жильцы дома Бекделов: мать, вынужденная постоянно сталкиваться с любовниками отца, и братья, как будто не нужные своим родителям. Все это — на фоне мрачной профессии главы семьи: папа Бекдел работает в похоронном бюро, так что название «Веселый дом» — очень горькая ирония.

Тем не менее, рассказывая о холодности отца, Элисон отмечает, что не может его ненавидеть. Она постоянно сравнивает его с литературными и мифическими героями, пытаясь понять, и в определенный момент даже скучает по нему. Смелый рассказ об отцах и детях одновременно смешон, печален и метафоричен — и показывает, что дорога к самопознанию может быть куда более запутанной, чем принято думать.

«Однастория»

Джипи

Вопреки названию, итальянский художник рассказывает не одну, а две истории, которые сплетаются только в финале. В центре первой — сорокадевятилетний писатель Ланди Сильвано в кризисе, сюжет второй посвящен его прадеду, сражающемуся в окопах Первой мировой. Читатель будто путешествует на лодке повествования и попадает в шторм: мысли героев путаются и постоянно врываются в истории друг друга, а на общий контраст играют два разные стиля иллюстрирования — сухую черно-белую жизнь Сильвано разбавляют яркие полуразмытые акварельные воспоминания о предеде. Стоит сказать, что герои Джипи все-таки находят силы выбраться из лихих поворотов судьбы, в которые их занесло.

Ставим пятерку за необычный замысел и бесповоротно влюбляемся в монологи вроде этого: «Понимаешь? На самом деле я уверен, что черты наших лиц — скулы, щеки, ямочки, форма лба, рот, губы — все это, все эти формы образовались благодаря слезам, которые текли веками. Но не думай, что я говорю только о слезах горя. Хотя о них, конечно, тоже. А еще, господи ты боже мой, о слезах радости и потрясения. Нет. Ладно, на самом деле я думал о слезах горя. Прости меня. Я солгал. Хотя нет. Я не солгал. Я просто хотел приукрасить. Просто не хотел говорить тебе грустные вещи. Хотя ты, такая красивая, солнечная и улыбчивая, никогда не бываешь грустной. Взгляни на свое лицо — какое оно гладкое. Гладкое! Ты никогда не плакала, дочка?».