78

Шесть лет в плацкарте по матушке России

Текст: Матвей Горячев

Кем-кем, а ими мы можем гордиться еще с середины нулевых, когда группу Cheese People узнал каждый обладатель высокоскоростного подключения. Потом гелиевый голос, гитарная музыка и электронные эффекты звучали из каждого утюга, а группе пророчили разве что не победу на Евровидении. Матвея Горячева отправили на интервью с Олей Чубаровой (певица, фронтвуман) и Антоном Залыгиным (гитарист, электронные эффекты), чтобы тот узнал о секретах звукозаписи и продвижения, вместо чего он подружился с ребятами и свалил всю беседу в разговоры за жизнь, страдания русской музыки и всё такое.

 

БД: Вас называют одной из первых успешных групп новой русской музыки? Это вообще о чем? Каков он — критерий успешности?

Оля (смеется): Эта та волна, которая пришла после Земфиры?

Антон: Как мне кажется, мы просто одни из первых стали петь на английском. И задали тон сведению музыки на компьютере.

БД: А что с Земфирой?

Оля: Я имею в виду времена 1996-1998 гг., когда появились Земфира и Мумий Тролль, когда такая музыка казалась чем-то совсем новым и абсолютно необычным. Когда появилось что-то свое и классное, и интересное, и не старперское. Настоящая новая волна. А потом появился интернет, и начали лезть, как грибы, непонятные группёшки типа нас. И тут пошла игра на опережение, «кто успел», сумел привлечь внимание, зарекомендовать себя первым — те и оказались на сцене. Сейчас я уже и не знаю, как молодые группы появляются, пробираются на свет. Это же невозможно все переслушать, во-первых. Во-вторых, они все одинаковые.

«Появился интернет, и начали лезть, как грибы, непонятные группёшки типа нас»

БД: Многослойный ответ. В случае с Земфирой и Мумий Троллем, если убрать слова и оставить аранжировки — получится манчестерская волна, причем с минимальным опозданием от европейского тренда. Насколько, все-таки, эта волна самобытна?

Антон: Русский текст — это уже самобытность. С музыкой, понятно, она скопирована, а слова «осамобычивают». О самостоятельности английской музыки тоже сложно говорить. Люди, разбирающиеся в музыке, знают, откуда ноги растут у тех же брит-попа и манчестерской волны.

Оля: Насколько самобытно? То, что это манчестер или брит-поп, во всей стране знало несколько человек, никто и не думал об этом. Вокал, манера, харизма — это другие 50 процентов, которые делают твою музыку и тебя таким единственным и неповторимым.

БД: Как вам представляется развитие музыкальной индустрии в современной России? До нулевых со словами было все зашибись, со звуком — трэш. Сейчас, вроде, научились записываться, но налицо ужасающая ситуация с текстами.

Оля: С текстами не слишком понятно и сейчас, потому что все пишут на английском. На русском сейчас никто не пишет, и это большая проблема. Я не использую свой родной язык, потому что он кажется мне сложным. На английском мне проще выстроить логику текста, сделать его интереснее. Мои тексты — это фантазии про огромных пчел и пришельцев, или социальщина, а не размазанные переживания про любовь или еще какое-нибудь говно. Все пишут на английском, потому что это модно, жаль, что умнее песни от этого не становятся. Что на русском автор пишет «мне уже 16 лет, сделай мне минет», что на английском — смысл тот же.

«Мои тексты — это фантазии про огромных пчел и пришельцев, или социальщина»

БД : Золотые слова! Как вам кажется, сейчас существует дистанция между мировым музыкальным трендом и происходящим в музыкальной культуре в РФ? В 96-м она была минимальна.

Антон: Я не могу назвать никаких имен, если честно.

Оля: Новой русской музыки?

Антон: Ну, я знаю Муджуса.

БД: Для вас все остальные даже не единицы?

Антон: Да мы не знаем, мы ж такие (стучит по столу) — из берлоги ребята, из подвалу.

БД: А что, например, вы слушали в плеерах, когда ехали на интервью?

Антон: Я ничего не слушал, кроме речей своего ребенка о том, как жить в следующие 15 минут, кто будет утенком, кто котенком, а кто будет всех кормить.

БД: Ты хотя бы знаешь свое будущее. А ты, Оля?

Оля: У меня сломался плеер, поэтому я не слушала ничего. Но! Когда он сгорел, я как раз закачивала туда певицу Кэтти Сагал. Это американская актриса с украинскими корнями. Поет фолк-кантри-рок про тяжелую судьбу американской женщины, которую все вечно бросают и кидают. О том, как тяжело жить на этом свете. Если сначала моей любовью была Джульет Льюис 45-ти лет, то теперь — Кэтти, которой вообще под 60. Все меня тянет куда-то в старость. Больше житейских проблем.

БД: Антон, ты много работаешь с звукозаписью с другими группами? Из них были те, кто не попал в волну?

Антон: Я много, чем занимаюсь. Работаю на неоткрывшемся телеканале и на прошлой работе, тайно. Потому что я как бы уволился оттуда, но бывшие коллеги периодически зовут, приходится работать. Диджеем в баре работал в тяжелые времена. Плюс дома занимаюсь всякими там халтурками. Перебираю картошку, гречку, все, что развивает мелкую моторику.

БД: Вообще-то вопрос был о другом. Ты же записывал другие группы.

Антон: Сейчас я этим не занимаюсь.

БД: Из них были те, кто не попал «новую» волну?

Оля : Мне кажется, вообще полно! Особенно те чуваки, которые заплатили тебе сломанным сотовым.

Антон: Они писались у меня три дня. В итоге пришло время расчета. Я им уже нарезал диск, на дисководе руку держу, говорю «давайте бабки», а они то в подъезд выйдут покурить, то начнут клясться, что вот-вот подвезут деньги. В общем, я им сказал, что диск не отдам, делайте, что хотите. На это они мне предложили оставить сотовый в залог и привезти деньги позже. Я говорю «оставляйте, но диск все равно будет у меня». В итоге они уехали без записи и без мобилы.

Оля: Они ведь рэп писали?

Антон: Причем диск в подарок на День Рождения девушке. Приехал какой-то парень, типа их продюсер, сразу набил на клавишах тему, что-то начитал, сказал, что нужно наложить и уехал. А те, кто остался — они даже по слогам внятно текст не могли произнести. В общем, никто не попал в волну.

БД: Имен не называем.

Антон: Да они безымянные все были. С Бажиндой мы сотрудничали в самом начале, когда альбом «сводили», использовали колонки от музыкального центра.

Оля: Бажинда да мы, кто еще?

БД: Братья Гримм, в плохом смысле слова.

Оля: В плохую волну они попали.

БД: Антон, у тебя есть любимые эффекты в звукозаписи? Вообще, какой сейчас тренд, точно ведь не антарес и фрутилупс?

Антон: Я же больше композитор, особо сложных эффектов в обработку звука не применяю. Это дело людей, которые сводят и мастерят. Примочки использую только в том объеме, в котором они мне нужны для создания атмосферы.

БД: Как получается вырабатывать настолько индивидуальный почерк в звуке?

Антон: Мне кажется, это зависит от вокала и подачи. На этом все и держится. Все три наши альбома делались тремя разными людьми, которые использовали абсолютно разные эффекты. На последнем альбоме я только гитару писал, вообще ничего не делал в плане эффектов.

Оля: Там был эффект бриллиантового рэпа со стороны саундпродюсера. То, что мы играем живьем, понятное дело, сильно отличается от записи. На концертах больше диста.

БД: Есть ощущение, что произошел некий кризис. Это даже чувствуется по привозам. Практически не осталось гитарных групп, которые собирают 200-250 человек.

Антон: Да, да, кризис.

Оля: Кто слушал нас в 2006-2008, уже вырос, а новые молодые нас не слушают, все просто.

Антон: Ну, все сказала.

«Кто слушал нас в 2006-2008, уже вырос, а новые молодые нас не слушают, все просто»

БД: СМИ продолжают называть вас начинающей группой, а как по мне вы уже своего рода монстры, которые людей на обед едят.

Оля: Монстры — не монстры, но уже достаточно тертые калачи. Журналисты просто не парятся, когда берут интервью, не думают над вопросами, даже в википедии не смотрят возраст группы.

Антон: Это сродни ситуации, когда ты приходишь в магазин за бутылкой, а тебя просят паспорт. С одной стороны тебе лестно, а с другой…

Оля: Меня это бесит. Десять лет отпахали, шесть лет в плацкарте по матушке России (это моя любимая фраза), и все это в лютые времена, когда концерты были за проезд, за пожрать, за вечеринку. А сейчас табачные компании оплачивают самолеты, гостиницы. Хули не быть музыкантом? Ни одна молодая жопа не стала бы сейчас гастролировать за «спасибо». Потому что еще тогда было столько сделано, чтобы другим стало комфортно сейчас. Из захолустья, в столицу, а потом на европейские фестивали — это очень большой путь, и да, бывает обидно.

«Сейчас табачные компании оплачивают самолеты, гостиницы. Хули не быть музыкантом?»

БД: После EP «Well Well Welll» часто меняется состав, что за дела?

Оля: Мы просто расстались со всеми резко и все. Пришло время выбирать или мы меняем состав, или расходимся, так как ничем хорошим это уже не пахло. Весь коллектив начал уходить в непонятные загулы, у нас у всех уже упало в плане музыки.

БД: А сейчас как дела?

Оля: Только что вернулись из Сибири, Казани. Это табачные вечеринки, у простых организаторов денег нет даже на проезд.

Антон: В Москве — нормально, в Питере — через раз, в зависимости от погоды. Если холодно, то не придут.

БД: Ваше образование — психология и олигофренопедагогика. Вы бы хотели работать по специальности или обучиться другому ремеслу, если бы не музыка?

Оля: Сейчас я получаю настоящую профессию — повар. Всегда мечтала быть поваром.

Антон: Однозначно, нет. Я не выбирал олигофренопедагогику, просто это было единственное место, куда можно было как-то попасть, чтобы гарантированно не затрубить в армию в течение 5 лет. Вдобавок все это время я мог заниматься чем угодно. Сейчас мне гораздо проще, так как есть опыт публичных выступлений, все гораздо взрослей. Тогда это было дико для меня — оказаться перед толпой людей с ограниченными возможностями.

Оля: Он с девушками разговаривать не мог.

Антон: Это правда. Я был настолько замкнутый, до дрожи доходило.

БД: Вы используете свои университетские знания обыденной жизни?

Антон: Всем мои знания и профессиональные приемы сразу же исчезли из головы, после окончания. Моя система взаимодействия с миром серьезно отличается от олигофренопедагогики.

Оля: Учеба мне давалась крайне тяжело, потому что мне это было не интересно. Потом я поняла, что это не мое, когда проходила практику. Нужно было работать с детьми с ограниченными возможностями, церебральным параличом, синдромом Дауна. Нужно быть «толстокожим» человеком, для того чтобы работать по-настоящему, тем самым помогая этим людям, а я не могу. Я плачу, мне жалко этих детей и адекватно работать я не могу. Таким, как мы с Антохой, противопоказано работать в таких сферах.БД: Какому стилю музыки вы бы хотели помочь?

«Быть в подполье — это значит петь по-русски не под прямую бочку»

Антон: Русский хип-хоп.

Оля: Рэп — музыка гопников и упырей из подворотен, хип-хоп в этой стране мало кто слушает. А в хип-хопе ведь сейчас вся сила. Я не знаю, что за стиль, но знаю одного многострадального исполнителя, у которого все хорошо, но ему просто нужен ребрендинг. Мы очень любим Федула (прим. ред. — лидер самарской группы «Федул Жадный»), невероятно талантливый мужик, но вот ему действительно не хватает сумасшедшего кабаре на фоне. Он просто сам по себе упрямый человек, к нему не придешь и не скажешь: «Давай по-другому».

Антон: И иже с ними. Есть группы, у которых все в порядке с текстами, но просажен момент аранжировки и концепции. К примеру, «2h company», «Кассиопея». Я даже не всегда могу разобрать их слова. Много таких групп, много людей, у которых есть действительно крутые тексты, я это очень ценю. Потому что на русском писать невероятно тяжело. Мы сами пробовали. При этом не слизать ни у кого, это вообще круто! То есть «Кассиопея», «2h company» — это абсолютно свой стиль, самобытная тема и очень жалко, что она в таком диком андеграунде.

Оля: То, что сейчас делает каждая вторая группа, раньше было в диком андеграунде и наоборот, быть в подполье — это значит петь по-русски не под прямую бочку.

БД: Если бы вы прочли это интервью через двадцать лет, что бы вы пожелали сами себе?

Оля: Дорогая Оля, если ты сейчас читаешь это интервью, надеюсь, ты уже лет 18 работаешь поваром подальше от Самары.

Антон: У меня плохо с ощущением времени. Мне кажется, что все как есть, так и будет.

БД: В формате тех 15 минут?

Антон: Да, у меня память устроена как оперативная.

Оля: Антон, не забудь сходить за Blazer’ом и выпить его с Капой.

Антон: В подъезде. Я бью в одну точку, мне кажется, я так и буду заниматься музыкой всю жизнь. Во-первых, немного людей этим занимается и небольшая конкуренция, всегда есть возможность выделиться.

БД: Забыл задать вопрос вы на кого-нибудь ориентируетесь в звукозаписи? Мартин Хэннет, Джош Хоум, например?

Антон: Честно говоря, я даже не знаю этих имен. Я просто слушаю как сделана другая музыка, наверное, это не правильно.

Оля: Мы ж дети 90-х, кассетные магнитофоны и все дела. Когда не знаешь не имен, ничего, просто ориентируешься по ощущениям. Для меня главное это подача, как, например, у Сержа Танкаяна. Он умеет голосом делать невозможное. Интересно без всяческих примочек, одним только голосом и его разными вариациями создавать видимость целого хора!

БД: То есть, ты вырабатываешь приемы? Расскажи о них.

Оля: Да. Представь, будто тебе нужно озвучить целый мультик одному. Как-то так. Еще это зависит от текстов, которые изначально представляют из себя или диалог, или рассказ, или описание от перового лица. Много героев, много голосов.

БД: А у тебя есть герои, которые переходят из сюжета в сюжет и любимчики?

Оля: Мой любимый закадровый голос — видавшая виды мудрая женщина с очень противным, мерзким тоном. Она — это я. Она дает советы, расклады, выстраивает иерархии внутри песен. Это Бэтти Буп, мультипликационная героиня, которой не прикольно жить в ее мультяшном мире, чье существование заканчивается как только ты досматриваешь кассету, и начинается, как только ты включаешь ее.

БД: Настоящий день сурка.

Оля: Самара — это день сурка, разве нет? Раньше для меня жизнь была только на гастролях или когда я жестко накачивалась крепышом.

БД: Какой твой любимый алкогольный напиток?

Оля: Красное сухое.

БД: Антон, а ты что побухиваешь?

Антон: Я коньячок люблю, стандартно.