612

Валентин Дьяконов: «На первый взгляд мне кажется, что в Самаре все как-то более чилл»

Ксения Гаранина

26 апреля в Самару приехал арт-критик и куратор Музея современного искусства «Гараж» Валентин Дьяконов — чтобы выступить в галерее «Виктория» с лекцией о том, каким стало искусство после атомной бомбы и почему художники изображают мир без людей. «Большая деревня» успела поговорить с ним о глобальном и локальном: узнали, каким будет конец света, как развивать идентичность в нашем городе и почему важно сохранять объекты «ВолгаФеста».

Валентин Дьяконов


Куратор выставок, арт-критик, искусствовед, куратор Музея современного искусства «Гараж»

— Как куратор вы часто работаете с регионами. В Перми и Екатеринбурге, к примеру, есть свои объединения художников, которые можно назвать локальными школами. А у самарских авторов есть что-то объединяющее?

— У меня и про Екатеринбург нет никаких объединяющих идей: там очень разные художники, и в Самаре, кажется, тоже. Локальных школ вообще скорее нет — есть какие-то явления, выплески некой энергии, которые чаще всего возникают вне контекста. Из каких-то важных больших российских городов я могу вспомнить только один контрпример — Нижний Новгород и то, что там делает Артем Филатов. Его стрит-арт фестиваль «Нижний Новгород: Древний» — это искусство в масштабах города, памяти, забвения. Там, где появляются такие высказывания, появляется и что-то общее. В Самаре этого нет, но, может быть, вам это и не нужно. Возможно, вы более расслабленные и счастливые люди, чем нижегородцы. На первый взгляд, мне кажется, что в Самаре все как-то более «чилл».

— Эта расслабленность помогает самарским художникам или наоборот отдаляет их от общего контекста искусства?

— Если они не видят своей задачей качественные изменения среды, если им комфортно, то они могут делать все, что им заблагорассудится. Просто некоторые из них лучше знакомы с неким мейнстримным языком современности, некоторые хуже. Разница даже не в талантах, а в степени образованности.

— Как Самаре найти свою идентичность и начать работать с ней в арт-сфере?

— Привязка к ощущению своей большой локальной миссии — главный драйвер для любого сколько-нибудь яркого регионального проекта. Концептуальная задача в том, чтобы понять, как сделать место, где ты находишься, эстетически наполненным. Идентичность либо появляется, благодаря каким-то людям, внезапно осознавшим, что ее нужно развивать, в нее нужно вкладываться, описывать и со всех сторон прокручивать, либо нет. Такой процесс не запускается извне. Нельзя сделать так, чтобы приехал какой-то человек из «Стрелки» или музея «Гараж» и сказал: «Вот, ребят, смотрите, у вас такая идентичность или можно взять и сделать еще такую». Это совершенно невозможно.

— Вы слышали про «ВолгаФест»? Можно назвать его проектом, подчеркивающим идентичность Самары?

— Я сегодня разговаривал с арт-директором фестиваля Настей Альбокриновой. Она много рассказывала про «ВолгаФест» — и, мне кажется, он классный. У него органичный формат и все, что происходит в рамках события, просто замечательно. Единственная проблема в том, что после не остается артефактов. Знаю, что в прошлом году разрешили сохранить несколько арт-объектов до конца лета, но этого мало — надо делать так, чтобы из подобных мероприятий что-то вырастало и закреплялось.

А что касается идентичности, то нужно помнить, что Волга много где еще есть.

— А Ширяевская биеннале может стать визитной карточкой региона?

— Безусловно. Очень жалею, что у меня не было шансов туда поехать, но все, что я знаю о Ширяевской биеннале, прям отлично! Это многосоставная культурно-историческая тема. Мне рассказывали и про интерес уфологов к Ширяево как к месту паранормальных явлений, и про отношение местных к Репину, которые считали его исчадием ада, и про похожее отношение к современной биеннале. Надо начинать ценить и разрабатывать проект дальше.

С одной стороны, Ширяевская биеннале сама по себе может стать мощной проектной историей, с другой — ее позиционируют как международное событие, оно адресовано вовне и транслирует некую интернациональную повестку. Это супер-миссия.

— Мог бы быть в Самаре какой-то проект, с которым вам интересно было бы поработать? Может быть, вы захотели бы поискать эту самарскую идентичность, если не нашли ее сразу на выходе из «Курумоча».

— На выходе из «Курумоча» на меня напали таксисты, предлагающие машины, в которых можно курить. Это потрясающе! А так, я с удовольствием бы поработал в Самаре — здесь есть все, чтобы что-то делать.

— Поговорим о теме вашей лекции: она строится на идее, что после атомной бомбы образ человека стал медленно уходить из искусства. Самарские художники давно живут в пейзаже. Может быть, они пережили свой собственный ядерный взрыв?

— Я не думал в таком направлении, но это интересная мысль. Самарские художники, которых я знаю, находятся в общем европейском мейнстриме — если, конечно, корректно до сих пор называть самарскими художниками Владимира Логутова, Андрея Сяйлева, Свету Шувалову. У них есть что-то общее, но вы действительно думаете, что тут происходил локальный апокалипсис, и он был принципиально иным, чем во всех других городах Советского Союза, ставших в одночасье городами Российской Федерации?

Конечно, есть разные реакции на то, чего не стало. В комфортабельном выравнивании советского времени было легче настаивать на том, что ты более человек, чем другие, и наоборот — притворяться и принимать на себя добровольную роль винтика в машине. После 1991-го года стало сложнее понять, как локализовать человеческое.

— Вы поддерживаете идею, что современные художники уходят от антропоцентризма.

— В России у людей все еще есть нужда доказывать, что они люди, — ставить себя на пьедесталы и потреблять все очень заметно и ярко. Такая стилистика цыганских баронов. В общем-то, это логично, потому что первые капиталы в России построены по схеме «набежали, забрали, посидели, заработали, набежали в другое место — орда ушла». Здесь цыганщина была всегда: не зря любимые интертейнеры русского купечества — именно цыгане.

— А у современных художников есть эта цыганщина?

— Уже нет, сегодня все намного скромнее. Остаются лишь продукты полураспада — зависть, напряженность, антиинтеллектуальное ухарство. Но и этого все меньше и меньше. Художники быстрее реагируют на то, что устаревшие модели человеческого на самом деле уже не актуальны. Они это быстро считывают.

— Представляете себе сценарии конца человечества?

— Моя лекция в «Виктории» — вторая часть большой лекции, которую я прочел в институте «Стрелка», про историю русского и советского искусства ХХ века с точки его связи с технологиями. В ней я рассматриваю искусство как часть некой инфраструктуры, которая придумывалась в первой половине века — примерно с 1917-го года до Второй мировой войны и атомной бомбы, — чтобы заменить бога. В России сразу авангардистами и в сталинское время начали вырабатываться модели такой замены.

Религия — это очень эффективная инфраструктура, недаром она не умирает до сих пор. После Второй мировой с этим чудовищным количеством жертв и после атомной бомбы мир без бога стал абсолютно базовой реальностью. Стало понятно, что он существует и без человека. Эта потенциальная пустотность сильно вдохновляла людей в разных формах на самые разные процессы. Изменения, чтобы отойти от инфраструктуры заменяющей бога, к инфраструктуре, заменяющей человека, — это есть суть моего рассказа. Он очень спекулятивный и является тест-драйвом.

Что же касается сценария конца света, то мне кажется, что все будет не так красиво как в фильмах: все будет медленно тянуться, постепенно вырождаться, превращаться в мусорную кучу. Можно долго копаться и долго-долго умирать, даже не замечая что происходит что-то чудовищное.

— А что сейчас происходит?

— Сейчас жить в нашей стране скучно и довольно бесперспективно. Пока во внешней политике происходят все эти взрывы, войны и прочее подобное, людям не весело. Им нужно принять скуку, и они по-разному с этим справляются: занимаются довольно монотонной, но при этом конструктивной деятельностью — например, пытаются сделать аналог камамбера на ферме в Тульской области.

— Это просто скука или ожидание чего-то плохого?

— Мы не можем не ожидать. Та же религия — идеальная и самая эффективная инфраструктура, потому что она как раз питается ожиданиями. Но пока ждешь, можно извести себя, а можно принять скуку и потихонечку, по слову, по микробу в сыр, по строчке, по мазку что-то делать. Нам, строго говоря, остается только это. И желание заглянуть в будущее — это желание чисто щелкнуть пальцами и оказаться где-то, где горизонты раздвинулись и все стало по-другому. На самом деле, мы, как фанаты «Рика и Морти», знаем, что такого никогда не будет. И если кому-то интересно, что ждет нас дальше, посмотрите все три сезона «Рика и Морти» — там все уже предсказано.