542

Родная речь: «Адгезия» Максима Алпатова

Андрей Олех

«Большая Деревня» продолжает серию материалов о произведениях, написанных в нашем городе. В этом выпуске «Родной речи» мы прочитали сборник рассказов «Адгезия» молодого самарского писателя.

Максим Алпатов — прозаик, критик и участник семинаров Союза писателей Москвы, хотя и живет в Самаре. Его сборник «Адгезия» (для тех, кому лень лезть в «Википедию»: термин из физики, образованный от латинского слова «прилипание») состоит из четырех рассказов. Сюжет у каждого произведения свой, но все они связаны общей атмосферой безумия, надвигающегося на героев или уже свершившегося.

«- О нет, там было четверо мужчин. Они обступили меня и потерянно смотрели сквозь. Знаете, такой взгляд бывает у приличного человека, которому сказали, что он должен сделать гадость. Вроде каждый из них думал, что находится там в одиночестве. Пыль летала повсюду косыми штрихами, как состриженные волосы — что-то сверху её подсвечивало. Я ещё подумал тогда: будь я голым, они бы и не заметили. И вот с того момента я выгляжу именно так».

Во всех рассказах описывается знакомая каждому из нас современность, но с неизвестной темной стороны. Декорации: морг, церковь, кабинет психиатра, завод — условны, автора гораздо больше интересует внутренний мир героев, чем окружающий внешний. Пространство текста пластично и напоминает сон с его странной, но неизбежной логикой и фрагментами воспоминаний, только пробуждение может и не состояться.

«…Господь наш Иисус Христос назначил меня твоим проводником в ад, ведь никого на небесах не обманешь справкой, а печати мирские — пред печатями небесными тлен, что развеют над домами, и будут люди дивиться — что за лживая, гнусная вонь, что за чёрная крошка, закройте окна, свяжите и разрешите нам не смотреть в глаза Тому, чьего взгляда мы не заслуживаем, выуживаю последние остатки человеческого в тебе, раб Дмитрий, ты грешил Богу и словом, и делом, и мыслями, и чувствами, грех — твоя лимфа, твой клеточный строй, но и ты имеешь больше прав на прощение, чем тот, кто волею или неволею, ведением или неведением, от клятвы отлучил себя и теперь просит заступничества Божьего за проклятого, за преступника тела, но не души, ибо не давал он клятвы и не преступал её, и услышав Глас твой, сокрушился бы и сокрушенным покаялся, кричал бы неистово, воздух замещал собой и портил одним присутствием, заслуживая немощью не только презрения, но и прощения молитвами Пресвятой и Преблагословенной Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, святых славных и всехвальных апостолов, и всех святых».

Структура рассказов не проста и требует определенного внимания от читателя, при этом язык повествования выверен и точен. Какую бы интонацию ни выбрал автор, текст остается ритмичным. Понятные метафоры и удачно подмеченные детали делают сюрреалистичный мир «Адгезии» похожим на действительность, и это немного пугает.
«…Сын, конечно, одержим жаждой мести. Он заканчивает колледж. Устраивается на завод. Можно долго описывать его путь от забитого в угол вальцовщика до сменного мастера. На таких эпизодах и наращивается мясо романа. Дряблое, обширное и содержательное, как расписанная татуировками ляжка толстяка. Можно вставить таблицу распределения сплавов по группам и состояниям поставки. Пару чертежей в формате А3. Страниц больше будет. Под такое дерьмо легко подвести постмодернистскую основу: автор наглядно показывает отвратительную внешнюю упорядоченность мира при полном внутреннем хаосе. Хороший автор уже в тексте романа начинает писать себе рецензию. Как кладбищенский сторож, выбирающий себе под могилу местечко посуше».

Мы поговорили с Максимом Алпатовым о «пограничных состояниях», родном городе и литературной критике.

— Структура ваших рассказов похожа на лабиринты-загадки. Таков авторский замысел или текст просто следует извилистым путем за мыслью?

— Это из-за творческой незрелости. Во-первых, я как начинающий автор пытаюсь запихнуть в малую форму весь багаж жизненных наблюдений на ту или иную тему, как болтливый человек, которому редко дают слово. Во-вторых, я часто представляю текст как задачку для самого себя: решишь и что-то поймёшь в жизни. Понимание того, что текст — это художественное высказывание, а не упражнение (как у КМСников, на разряд), пришло совсем недавно. В-третьих, у меня пока нет образа «своего» читателя: что это за круг людей, что их радует, что бесит, отчего им страшно. Поэтому писанина получается в большей степени для себя (или для того, кто очень на меня похож), отсюда вся эта клаустрафобная извилистость.

Самара — это аппетиты большого города и махровый захолустный абсурд.

— Почти все герои сборника либо безумны, либо близки к помешательству. Почему вы выбрали в качестве темы «пограничное состояние»?

— У меня сложилось впечатление, что каждый человек оснащён предохранительной системой самооправдания. «Не поеду на похороны — там и без меня будет много народу, да я и не очень-то его знал» и прочие подобные рассуждения. Кто говорит, что во всём с собой честен, просто придумал компромисс, по поводу чего ему приятно себя грызть, а по поводу чего — нет. В каждом моём рассказе есть персонаж, у которого эта система не работает — вырубилась из-за сильного жизненного потрясения. Такая неисправность может привести к безумию или просветлению. Про безумие писать легче. Крен в сторону лёгких тем — тоже признак незрелости.

— Географических привязок у рассказов нет, но зная, что вы из Самары, кажется, что мелькает знакомый ландшафт. Насколько сильно влияет на творчество родной город?

— До этого вопроса считал, что никак не влияет. Самара — странное место. По численности, формальным признакам — крупный город (в три раза больше Питтсбурга!). По устроенности, насыщенности жизни — совершеннейшая провинция. Аппетиты, ожидания большого города и махровый захолустный абсурд. Поэтому люди тут живут в пограничном состоянии. Всё это не может не влиять, наверное.

— Вопрос, ради которого затевается любое интервью с писателем: над чем работаете сейчас? Какие дальнейшие творческие планы?

— Последние год-два я пытаюсь писать в основном литературную критику. В ближайшее время надеюсь опубликовать пару статей. Процесс изучения того, как создаётся текст, как он взаимодействует с читателем — это тоже творчество, у которого есть гнусненькое преимущество. Когда кто-то говорит: «Я ничего не понял в вашей ерунде», он находится в позиции эксперта. Когда кто-то говорит: «Вы ничего не поняли в моём шедевре», он находится в позиции оправдывающегося бездаря. Такая вот презумпция виновности. Хотя ответственность за высказывание одинаково огромна и для критического текста, и для художественного. В ближайших планах также заставить себя написать небольшую прозрачную повесть, чтобы понять, есть ли какой-то прогресс.

Прочитать сборник рассказов «Адгезия» Максима Алпатова можно по ссылке.