992

Создатели спектакля «Рейв 228»: «Нам не страшно, потому что нас не финансирует Минкульт»

Катя Мокшанкина

2 ноября в Самаре пройдет иммерсивный спектакль «Рейв 228», в котором зрителю придется ходить по улицам города, искать закладки с паролями для телеграм-бота и слушать монологи реальных наркоманов. Премьера прошла в сентябре в Москве и закончилась визитом полиции. Авторы проекта — московский независимый театр «Груз 300» — таким образом отреагировали на дело Ивана Голунова. Художница Катрин Ненашева, режиссер Диана Мейерхольд и актер Константин Чаплий рассказали «Большой деревне», зачем в спектакле о фальсификациях монологи реальных наркозависимых и как реагирует прохожие на поиски пакетиков у здания Большого театра.

— Как, когда и почему родилась идея «Рейва 228»?

Катрин: Наблюдая за событиями, связанными с Иваном Голуновым, мы с музыкантом Сашей Старость удивились тому, какой сильный гражданский отклик они вызвали. Мы сгоняли на пару митингов, и нам стало интересно копнуть глубже: показалось важным отыскать истории других людей, которые сидят по этой статье.

В ходе поисков мы поняли, что доказать, что твое дело сфальсифицировано, можно, только попав в медиаполе, а для этого надо иметь большую правозащитную и общественную поддержку. Художникам и журналистам Москвы и Питера легче ее получить, нежели простым людям из регионов.

Нам не хотелось, чтобы эта тема с фальсификациями и наркопотреблением утихла после успешного решения по делу Голунова, и я опубликовала в соцсети open call (приглашение на пробы или к участию в проекте — прим. ред.) на междугородний марафон искусств «Лето 228», посвященный этой проблеме. Идея была в том, чтобы собрать и показать работы художников со всех страны в жанрах изобразительного искусства, перформанса и театра. Именно к лаборатории театра присоединились Диана и Костя.

Диана: Когда я увидела пост Катрин о поиске художников для марафона, у меня в голове жило две идеи: во-первых, сделать спектакль без актеров и, во-вторых, интегрировать его в телефон зрителя. Сегодня это уникальное личное пространство человека, а работать с ним в поле театра еще мало кто пробовал. Я набросала скелет постановки, предложила его Катрин, и мы вместе стали набирать участников для работы над проектом. В первом наборе было человек десять, но все они очень быстро растворились — Костя оказался самым стойким.

Костя: Я подавал заявку на участие в мастерской перфоманса, но в итоге ветви театра и перфоманса объединились, и мы стали работать над идеей Дианы. Я в том числе готовил материал для спектакля — помогал собирать рассказы осужденных по 228 статье.

Катрин: У каждого участника нашей лаборатории был свой пул тем и героев внутри одной большой проблемы наркопотребления. Через знакомых и соцсети мы искали людей, готовых поделиться своими историями.

— Расскажите о них подробнее.

Костя: Я брал интервью у девушки, которая начала употреблять в 13 лет, и все ключевые этапы ее взросления были связаны с наркотиками. Для нас это была история про прощание с детством, и поэтому локация, где зритель ее слушает, — это магазин «Детский мир». Еще у нас есть история парня, который начал принимать вещества в 12 лет в связи со своим психическим расстройством. Он интересно рассказывал о том, как лежал в больнице, и закладку мы расположили рядом с психоневрологическим диспансером.

Катрин: По теме фальсификации, с которой и началась работа над спектаклем, у нас есть три монолога. Один из наших героев — Михаил Савостин, предприниматель из Минвод, отсидел по сфабрикованному делу три года и уже вышел из тюрьмы. Сейчас он выступает как правозащитник, и информацию о нем можно найти в сети.

Другая история — свежая, там адвокат только ждет возможности ознакомиться с уголовным делом, а герой сидит в СИЗО. Ему предъявлены обвинения по 228-й и 282-й статье. Жена рассказывает, что ему подкинули наркотики и экстремистскую литературу.

Третий эпизод — прямая речь Светланы Шестаевой, отбывающей срок заключения. Он раскрывает материнские переживания женщины и ее нынешнюю правозащитную деятельность. А финал спектакля строится вокруг истории художницы Насти Марочкиной. Когда ей было 17, по обвинению в распространении наркотиков посадили ее маму, учительницу истории. На сегодняшний день она отсидела половину срока, другая половина еще предстоит.

— Вы позиционируете «Рейв» как акцию по привлечению внимания к фальсификациям по 228 статье, но львиную долю историй составляют монологи настоящих наркоманов. Вы не видите в этом противоречия?

Диана: Нет. Дело в том, что в процессе сбора материала мы пришли к пониманию, что фальсификация — это часть большого целого. Странно говорить о человеке, снимая только его руку. Фальсификация — это следствие общественного отношения к проблеме, а 228-я — это самая простая и «народная» статья для выдвижения обвинений, потому что обсуждения по вопросам наркопотребления табуированны, они за чертой. По-моему, все очень логично.

Катрин: Да, все, что связано с 228-й статьей, — это тяжеловесная стигматизация. Мы не хотели, чтобы спектакль получился про то, что есть несчастные невинные люди, а есть те, кто заслуженно получил эти огромные сроки. Нет, нас в том числе волнует, что даже за употребление в России очень тяжелые меры наказания, и мы пытаемся как-то об этом рассуждать.

— Чьей идеей был формат с поиском закладок?

Катрин: Идея с закладками родилась довольно естественно сразу у нескольких людей, это буквально витало в воздухе. Изначально такой формат был частью замысла для художественной выставки: люди должны были в закладках искать работы художников. Мы же прячем в разных локациях кодовые слова для чат-бота в телеграме — они напрямую связаны с содержанием историй, которые слушает зритель.

— А как обычные прохожие реагируют на поиск закладок группой людей?

Костя: Я наблюдал отсутствие реакции. Например, точка, которую я курирую, находится в метро, рядом со стойкой для зарядки для смартфонов. Участники спектакля подходили, просили прохожих подвинуться и вытаскивали из-за их спин пакетик, а те просто отворачивались, смотрели в другую сторону.

Диана: Почти на каждой точке мы оставляем зрителям спектакля небольшие задания: например, на локации психоневрологического диспансера мы просим написать мелом на стенах послания пациентам. На показе в Питере вышел дядечка с ведром воды и начал стирать надписи, хотя уже через полчаса их бы смыло дождем. Еще мы просим участников повесить на стену дома ироничное объявление «Разыскивается человек для фальсифицированного обвинения», и бабулечки заинтересованно останавливаются и пытаются его содрать.

— В интервью The VIllage Катрин говорит, что спектаклем вы хотите побороть аморфность общества в отношении фальсификаций. А не боитесь, что к вам приходят просто потусить и поиграть в закладчиков? Что должен вынести участник после прохождения этого квеста?

Катрин: Буквально вчера я получила несколько откликов от зрителей: они впервые погрузились в эту тему. Примерно треть отзывов после показов — это благодарность, что с людьми доступно и открыто поговорили о наркотиках и фальсификации.

Костя: Мне кажется, художественным или журналистским высказыванием сложно вызвать какой-то отклик, соответствующий ожиданиям авторов. Но даже если кто-то приходит просто поиграть в квест, то у него не получается остаться полностью равнодушным к нашим историям.

Диана: Я сама из Питера, и на показе там было немало моих знакомых. Притом, что многие из них аполитичны и не включены в социальное искусство, они проникались сопереживанием к героям. Многие впервые задумались о том, что такая ситуация тревожна, что подобное может случиться с каждым из нас. Меня спрашивали: «А что с этим можно сделать?».

— Почему вы решили привезти спектакль в Самару?

Катрин: Мы выступаем за то, чтобы экспериментальный театр развивался во всех регионах. Я сделала пост в соцсетях, что если есть желание увидеть эту постановку где-то еще, то мы открыты для предложений. На него откликнулась Настя Негода — и теперь она главное лицо проекта в Самаре.

— Как вы планируете монтировать спектакль в самарских реалиях? Взять те же «Детский мир» и психдиспансер — они у нас на разных концах города.

Диана: Мы пока не раскрываем деталей, но это же site-specific театр — и мы, конечно, адаптируем спектакль к местности. У нас уже был показ в Санкт-Петербурге, и все получилось. Это реализация еще одной нашей задумки — «спектакль в кармане», чтобы постановку можно было показывать где угодно, в любом регионе и городе.

— Получается, вы как бы отдаете спектакль на аутсорс. Вы следите за интересом к нему в регионе? Узнавали, есть ли у самарцев желание на него попасть?

Диана: Если честно, нет. Мы немного безбашенный коллектив: нам важнее привезти спектакль и показать его. Мы не думаем, сорвем мы супермедийный куш или нет. Постановка есть, а вы уж сами решайте, как с этим быть.

— На премьерном показе в Москве полиция пыталась задержать Константина. Расскажите, за что.

Диана: Финал спектакля является еще и благотворительной акцией. Перед последней точкой зрители покупают какие-то продукты, чтобы потом принести их на своеобразный «алтарь 228». Их встречает Настя Марочкина, о которой мы говорили, и все, что собрано, отправляет своей маме в колонию.

Костя: На премьере эта точка располагалась на платформе Павелецкого вокзала. Наша активность вызвала беспокойство сотрудников полицейского патруля, который там дежурил, к нам несколько раз подходили с вопросами и в итоге начали нас выпроваживать из соображений «как бы чего не вышло». Когда мы уходили, один из полицейских выцепил меня из толпы, попросил документы и сказал, что мне необходимо пройти с ним для проведения досмотра — мол, меня подозревают в хранении и распространении. В итоге, мы поговорили с его старшими коллегами, и они оказались более лояльны. Но сам факт, что на показе спектакля про наркопотребление человека могут задержать и повести на досмотр без видимой причины, очень ярко демонстрирует, как устроена правоохранительная система в России и как решаются дела по пресловутой статье 228.

Катрин: На моих точках с подозрением смотрели за теми, кто делал закладки, — это было на территории Большого театра. Мы вот таким образом вступали в диалог с институциональным театром. А вообще к поиску закладок люди привыкли — это реально довольно повседневное действо.

— После того, что случилось с «Седьмой студией», вам не страшно прикасаться к теме полицейского произвола?

Диана: Нет, нам не страшно, потому что нас не финансирует Минкульт.

— Костя и Диана, а вы работаете в государственных или частных театрах?

Диана: Я принципиально не работаю с институциями, я только за независимые проекты.

Костя: Я совсем недавно соприкоснулся с миром искусства и успел поучаствовать только в одном хэппенинге.

Катрин: Можно, я тоже встряну? Мы с несколькими ребятами недавно поставили спектакль «Груз 300» и организовали театр с одноименным названием. Принцип нашего коллектива в том, чтобы делать постановки на актуальные проблемные темы — в том числе на те, о которых в театре не принято говорить в принципе. Например, дебютный наш спектакль был про пытки, а «Рейв 228» — это первый в России иммерсивный спектакль о проблеме наркопотребления и фальсификаций по этой статье.

Настя Негода


Организатор показа в Самаре

Я слежу за московским делом с самого начала, и поэтому подписана на Сашу Софиева, Надю Толоконникову и «Медиазону». У кого-то из них мелькнул пост о спектакле «Рейв 228», и я заинтересовалась. После премьеры в Москве Катрин опубликовала предложение привезти проект в любой город. Я откликнулась, и теперь мы раз в несколько дней созваниваемся по организационным вопросам.

Я почти совсем не знакома с самарскими театрами, и взялась за эту историю просто из желания выразить свою гражданскую позицию. Для меня все это больше про политику, а не про театр.

В основном на спектакль регистрируются зрители 18-27 лет. Не знаю, насколько осознанно они идут на постановку, для нас первостепенная задача — просто привлечь внимание к проблеме. Меня не пугает перспектива, что на показ может заявиться полиция: мы не делаем ничего противозаконного, а значит, и бояться нам нечего.

2 ноября
Точное время и место сообщат после регистрации
Вход свободный
Регистрация на спектакль — директ @nnegoda