1002

«Молодость, которой не жаль»: как изменилось самарское искусство за 10 лет

Текст: Сергей Баландин Иллюстрации: Никита Базанов

Куратор галереи «Виктория» Сергей Баландин подводит итоги 2010-х в самарском совриске. В своей повести временных лет он рассказывает, как бары и рейвы стали «интеллектуальной кузницей художественных кадров», куда делись художники поколения Z и о том, что такое искусство в провинциальном городе.

Десять лет назад в Самаре было немало площадок для эпатажных экспериментов и молодежных поп-проектов: самоорганизованные галерея «XI комнат» и «Галерея одной работы», газпромовская «Арт-пропаганда». Еще существовал «Арт-центр», который открыли, чтобы джентрифицировать территорию 4-го ГПЗ, а в «Новом пространстве» областной библиотеки заправляла Таня Симакова.

В 2010 году на острове напротив «Кинапа» в пятый раз прошел молодежный фестиваль современного искусства «Правый берег», а 25-летняя Ася Фетисова отправилась в немецкий Штутгарт по программе ежегодного обмена художниками между городами-побратимами. В 2011-м в основной программе Ширяевской биеннале Самару представляли 26-летние Анатолий Гайдук и Елена Дендиберя, в Художественном музее стали регулярно проводить персональные выставки современных художников, Самара стала частью «Культурного альянса» и вышло первое издание о самарском совриске — «Актуальное искусство Самары» под редакцией Ильи Саморукова и Константина Зацепина. Повсюду была сплошная альтернативщина и совриск. Медленно, но верно двадцатилетние художники вписывали себя в историю — в том числе через эпохальную выставку «Течения. Самарский авангард 1960-2012» в музее Алабина.

Именно этот период — с 2008 по 2012 год — задал самарский вариант тренда на молодость. И правильно говорить не «третья волна самарского искусства», а «третья волна молодого самарского искусства». К середине десятилетия почти все перечисленные «большие победы» сошли на нет: закрылись площадки, сменились руководители, свернулись программы, в Ширяевской биеннале 2018 участвуют художники 30+.

Стремление к омоложению арт-тусовки приводило к тому, что художников вербовали прямо у выхода из ПТУ, в барах и на рейвах, которым спешно придавали значение интеллектуальной кузницы художественных кадров. В 2016 году в выставке в Музее модерна впервые принял участие шестнадцатилетний, а творчество художников-школьников — Глеба Пескова, Павля Лямасова, Полины Белецкой и Анастасии Сыреськиной — всерьез обсуждалось среди старших коллег и кураторов. Дошло до того, что Сергей Баландин выставлял работы годовалого сына Андрея Сяйлева.

В арт-тусовку — а по-другому после исчезновения всех институций ее уже никто не называл — стал проникать тренд на стрит-арт. Уби, Арт Абстрактов, Клаус, группировка «Алко-арт», «ЧЖНС» и Жбан были героями светской хроники. Дружить с «вандалами» считалось хорошим тоном, они получали премии от СМИ, а «Виктория» открывала выставки с их участием.

Наверное, все согласятся, что самым масштабным проектом 2010-х в самарском искусстве был цикл персональных выставок «Волга.Ноль». Итоговая, состоявшаяся в декабре 2017 года в торговом центре «Гудок», побила все рекорды площади, заняв больше тысячи квадратных метров. Такой масштабной репрезентации у самарского совриска не было никогда. Нашлось место и маститым Неле и Роману Коржовым с Оксаной Стоговой, и молодым Ивану Ключникову с Марией Крючковой. Это было мощное заявление: у нас нет залов, но все еще есть художники!

И тут начинается грустная часть повести о самарском совриске. В течение 2010-х из Самары медленно, но верно уезжали художники, засветившиеся на рубеже десятилетий, — все те, кто ездил по программам обмена, все, кто звездил в галерее «XI комнат» и арт-группе «Лаборатория». Для многих это был логичный шаг в продолжение своей карьеры. В городе без институций, где искусство живет только проходящими раз в месяц выставками, без дотаций, без фестивалей, без рынка, без обменов с другими городами и странами, стало неинтересно жить. Художник хочет работать художником, а не дизайнером. Оказалось, что «Волга.Ноль» была не просто подведением итогов, но и в прямом смысле итогом десятилетия. Ставка на молодых проиграла. После выставки все художники поколения Z одновременно покинули Самару. Кто-то закончил школу, кто-то бросил институт, кто-то уехал на реабилитацию от наркозависимости. Почти все перестали заниматься искусством. Это поколение само обратилось в ноль.

Шоковый эффект после такого «исхода» выразился в том, что институции так и не смогли принять ситуацию пустоты и по инерции продолжили говорить о «молодости», но уже имея в виду буквально детство. В вакуум «Ночей музеев» стало засасывать всех подряд, запоздалое внимание СМИ к теме вундеркиндов от современного искусства обратилось к тем, чьи картинки можно было найти вконтакте. Арт-сцена Самары разжижилась до такой степени, что даже самые яркие ее представители перестали отвечать «да» на вопрос, «художник ли вы».

Демократизация искусства, его многовекторность, полифония, изобретательность, самоорганизация и коллаборации, которые сейчас, в 2019 году, становятся все более активными и осознанными — все это, вероятно, необычайные и положительные явления в самарском искусстве. Но на лицо один факт, о котором я грущу. В 2010-х годах закончился проект «Большой художник». Я имею в виду коллективное представление о карьере художника, который воплощает собой и своей жизнью верховенство культуры над жизнью. Большой художник — участник международного арт-сообщества, художник-философ, художник, оказывающий влияние. Огромные персональные выставки, как у «ЧЖНС» (когда их было всего трое, а не пятьдесят, как сейчас), Фрола Веселого или Олега Елагина в «Арт-центре», могут нам теперь только сниться. Самарский художник, способный пройти отбор Московской молодежной биеннале или до тридцати лет стать резидентом галереи «Ovcharenko», — сейчас такое невероятно.

Все мы хотели быть большими художниками. Некоторым удалось ими стать. Другие просто жили, как большие художники: делали выставки, участвовали в международных проектах, всерьез говорили об эйдетическом и сами писали про себя длинные тексты. Нулевые бредили большим искусством. Десятые похоронили эти мечты вместе с телом Ильи Полякова, заоблачными ценами на работы Веселого и галерей «Арт-холл», продававшей «ЧЖНС».

2010-е поставили ребром вопрос о том, что такое искусство в провинциальном городе. Сдается мне, что это не форма вхождения в «большую культуру» — для этого слишком ненадежны институции, и не поиск идентичности — она оказывается невостребованной и неконкурентной. Видится, что это лишь форма социализации, имиджевый проект, это молодость, которой не жаль.