627

Разная Россия: 5 книг современных авторов

Андрей Олех

Если кто-то говорит, что в русской литературе ничего не происходит, скорее всего он не читал книг, изданных позже XIX века. Хорошее было время, но и нынешнее ничуть не хуже: отечественная проза никогда не была так разнообразна — на полках с современными писателями найдется что-нибудь для каждого. Писатель Андрей Олех и сеть магазинов «Читай город» предлагают подборку из пяти книг российских авторов, изданных за последние несколько лет.

«Дети мои»

Гузель Яхина

Без всяких скидок и оговорок самый успешный и востребованный писатель последних лет. Обладательница всех возможных премий, и что самое главное, читательского внимания и любви, Гузель Яхина сумела найти нужные слова для тяжелых исторических тем и при этом почти никого не обидеть. По ее дебютному роману — «Зулейха открывает глаза» даже сняли сериал.

Книга «Дети мои», в общем-то, продолжает тематику «Зулейхи», рассказывая при этом совершенно другую историю. Здесь — жизнь и быт поволжских немцев в 1930-е годы и школьный учитель, погруженный в свой внутренний мир.

Так текла жизнь — спокойная, полная грошовых радостей и малых тревог, вполне удовлетворительная. Некоторым образом, счастливая. Ее можно было бы назвать даже добродетельной, если бы не одно обстоятельство. Шульмейстер Бах имел пагубное пристрастие, искоренить которое было, вероятно, уже не суждено: он любил бури. Любил не как мирный художник или добропорядочный поэт, что из окна дома наблюдает бушевание стихий и питает вдохновение в громких звуках и ярких красках непогоды. О нет! Бах любил бури, как последний горький пьяница — водку на картофельной шелухе, а морфинист — морфий.

«Петровы в гриппе и вокруг него»

Алексей Сальников

Сюжет укладывается в одно предложение: семья из трех человек гриппует в декорациях современного Екатеринбурга. Все остальное — прекрасная литература. Реальность книги узнаваема и одновременно фантастична — как и наша жизнь. Свердловский Улисс — Петров — мучается температурой, скитается, пьет и работает. Его жена и сын заняты примерно тем же.

Книга еще и представитель «провинциального ренессанса» последних лет. В засилье многочисленных столичных авторов начала нулевых она с простотой городских окраин рассказывает, есть ли жизнь за МКАДом.

Выбраться из ямы Петрову удалось только тогда, когда на улице уже синели сумерки, а из всех гаражей падал в уличную пыль желтый свет, Петрову самому хотелось упасть в эту уличную пыль, да там и остаться до утра. Он не мог представить, что сможет еще пойти к Сергею, проверять — дома он или нет, передумал или не передумал самоубиваться. Когда они с Пашей выдергивали коробку передач, на голову Петрова натекло немного машинного масла, которое сливай не сливай — все равно сколько-нибудь да останется, оно попало ему и за воротник тоже, туловище он как-то потер стиральным порошком, который был у них вместо мыла, на голову сыпать порошок не решился и пошел домой так.

«Концертмейстер»

Максим Замшев

Самая свежая книга из подборки. Роман вышел в начале 2020 и еще не успел побывать на премиях, но он обязательно в них попадет. «Концертмейстер» — это классическая сага о жизни советского композитора и его семьи, о музыке и истории страны во второй половине XX века. Послевоенная Москва, смерть Сталина, застой, перестройка — летопись тяжелых времен и человеческих судеб.

У самарцев есть еще один прекрасный повод прочитать роман: 29 марта в 15-00 в галерее «Новое пространство» состоится презентация «Концертмейстера» — можно будет лично поговорить с Максимом Замшевым и подписать книгу.

После того последнего августовского дня 1973 года, когда в газете «Правда» мать прочитала письмо деятелей культуры, осуждающее Сахарова и Солженицына, и обнаружила среди прочих подпись «О.А. Храповицкий», долгожданная взрослость кинулась на него исподтишка, сдавила горло, не давала дышать и не позволяла ни рассмотреть себя, ни от себя освободиться.

Он жил внутри какого-то кошмара, какие раньше существовали только в его снах. На все его вопросы никто из взрослых не хотел отвечать, делая вид, что вопросы так незначительны и неуместны, что не требуют ответа.

«Венедикт Ерофеев: посторонний»

Олег Лекманов, Михаил Свердлов, Илья Симановский

Лауреат премии «Большая книга» — не художественное произведение, а биография писателя, собранная из воспоминаний друзей, родственников, из архивных фотографий, документов и еще тысячи осколков. После успеха «Лев Толстой: Бегство из рая» Павла Басинского («Большая книга-2010»), это уже второй раз за десятилетие, когда престижную награду получает дотошная биография, не оставляющая никаких вопросов ни к авторам, ни к объектам исследования.

В «Постороннем» биографы Ерофеева, рассказывая о тяжелой судьбе писателя, переплетают его жизнь с его же главным произведением. Всем любителям жанра ЖЗЛ книга очень понравится. Для тех же, кто считает, что личная тайна должна быть и у мертвых, всегда есть чистый оригинал — «Москва-Петушки».

Страсть Венедикта Ерофеева к составлению всевозможных антологий (например, «стихов рабочего общежития» в Москве или «русской поэзии» в Славянске) вытекала из того основополагающего свойства его личности, которое позднее отразилось и в знаменитых графиках из «Москвы — Петушков». Ерофеев был одержим идеей систематизации всего, что он по-настоящему любил и ценил в жизни, будь то стихотворения русских поэтов, или количество выпитых каждый день граммов, или найденные в течение лета и осени грибы, или свидания с любимой девушкой.

«Памяти памяти»

Мария Степанова

Парадоксально своевременная и злободневная книга, потому что странно говорить об актуальности, когда речь в произведение идет о забытом, незаметном и очень частном прошлом. В современной России, где существуют колоссальные и, кажется, неразрешимые проблемы с коллективной памятью, рассказ о семейной интимной истории может быть единственным выходом.

Такой роман можно написать о любой русской семье, но Мария Степанова сделала это железобетонно-прекрасным стилем, и собрала все основные книжные премии — в ее копилке «Большая книга», «НОС» и «Ясная Поляна». Повествование погружает читателя в наполненный рассуждениями, историями и зарисовками мир, и, что самое главное, действительно пробуждает память.

При этом я всегда знала, что когда-нибудь напишу книгу о семье, и было время, когда это казалось делом жизни (суммарных, сведенных воедино жизней — поскольку, так уж вышло, я стала первым и единственным человеком этой семьи, у которого нашелся повод для речи, обращенной вовне: из интимного разговора своих, как из-под теплой шапки, — в общий вокзальный зал коллективного опыта). То, что всем этим людям, живым и мертвым, не пришлось быть увиденными, что жизнь не дала им ни одного шанса остаться, запомниться, побыть на свету, что их обыкновенность сделала их недоступными для простого человеческого интереса, казалось мне несправедливым.