67

Максим Гусев: «Я шью даже на годзилл»

Текст: Света Каннибала, Саша Краснов

 

Максим Гусев — новая звезда на фоне сомнительного пейзажа самарской моды. Начав с аккаунта в инстаграме, где он выкладывал фотографии собственных моделей одежды, сделанных из мятой вареной кожи и грубо обрезанных пиджаков, он продвинулся до индивидуальных платных консультаций по имиджу и собственного модного показа на Ночи Музеев. Мы встретились с Максимом, чтобы поговорить о смерти как источнике вдохновения, кибер-буддизме, вареной коже и стиле самарской знати.

 

— Максим, расскажи, чем ты конкретно занимаешься в мире моды?

— По сути, я сейчас занимаюсь тремя вещами. Во-первых, я в бутике, где работаю, одеваю людей высшей категории, действительно богатых и именитых людей города Самары, например, депутатов. Во-вторых, я, как платный консультант по моде, одеваю людей средней категории в разных магазинах города, то есть хожу с ними по магазинам, подбираю им образ из одежды, которую вижу. И, в-третьих, я одеваю всех людей, включая вышеперечисленных, в одежду моего дизайна. Потому что, если в луке мне не хватает красивой рубашки, то я ее делаю сам, такой, какой представляю. И все эти люди уходят от меня довольные и одетые.

 

— Ты делаешь собственные вещи по одному экземпляру?

— Да, у меня нет бренда одежды, а есть только ателье «OM». Я не штампую ничего массово, не делаю размерный ряд. Я делаю одну вещь для одного клиента, и обычно вещи у меня не залеживаются.

 

— Ты дизайнер-самоучка, но вот помимо творческой жилки, умения придумать вещь есть же такое понятие, как умение работать с материалом, которому учатся годами. Не бывает, что тебе его не хватает? Вот ты, например, сварил кожан. Ты же не сразу его в кастрюлю положил?

— Конечно, делая каждую вещь, я открываю что-то новое. Когда я работал с кожей, я сначала варил маленькие кусочки в воде разной температуры, чтобы понять что вообще с ней произойдет, как она деформируется, причем оказалось, что здесь важен каждый градус. Я стирал кожу, высушивал ее. Я не боюсь экспериментировать и испортить вещь, порезать ее, высушить. Я следую интуиции, иногда не понимаю, что я делаю, зачем я крашу стиранное, но я смотрю, что получается и испытываю маленький катарсис, когда вижу, как меняется вещь и чем она становится.

 

 

— А у тебя много что по итогам работы летит в ведро?

— Да, очень много. В самом начале, когда я начал делать первые вещи, то я испортил половину своего гардероба, чтобы понять, как правильно сделать самые простые манипуляции.

 

— Как у тебя получается убедить клиента, который платит большие деньги за создание индивидуального стиля, взять кожанку, которую ты сделал сам, сварив в кастрюле за два часа?

— Сейчас во всем мире от Франции до Японии бум на малоизвестных дизайнеров, а не как раньше — на огромные надписи Chanel или огромный логотип Gucci. Весь этот китч сейчас стал совершенно не уместен. Во всем мире все хотят чего-то особенного и уникального, а для того, чтобы вещь действительно была отличима от всего масс-маркета, то тебе нужно сделать ее или идеально, или нарочито плохо, рвано, грязно, небрежно, необработанно, это настоящий хенд-мейд.

Я, например, могу взять у клиента вещь, которая кажется ему скучной, и переделать ее так, что он ее не узнает. Вообще я никогда не скрываю от своих клиентов, что они получают от меня пиджак, который изначально висел в секонд-хенде, потому что обычно я объясняю им, почему использую ту или иную вещь.

Фото из лукбука Максима

— Очень тяжело представить, как ты читаешь условному депутату Хинштейну в полосатой рубашке лекцию, что индиго ему не идет.

— Могу сказать, что рубашка индиго не пойдет депутату в любом случае. Но, да, я всегда объясняю клиентам свою точку зрения, это входит в мои консультации по моде: почему летом лучше носить лен, а не хлопок, почему носить вечером лучше вещи того цвета, а не другого, какие аксессуары лучше подобрать.

Самая моя больная тема — это носки. Иногда, встречая людей на улице, диву даешься, насколько неприятными могут быть носки. Запомните: границу ваших носков не должен видеть никогда и никто, если только вы не ходите в сандалиях от Prada, к которым серебряные носки идут в комплекте.

 

«Иногда, встречая людей на улице, диву даешься, насколько неприятными могут быть носки»

 

— А вот раньше, например, сланцы были под запретом, а сейчас они постепенно появляются на витринах бутиков. Как ты к этому относишься?

— Бутики продают то, что продается, особенно в таком городе, как Самара. Сланцы можно носить на кромке пляжа или около бассейна фитнес-клуба, во всех остальных случаях это не комильфо. Мы с вами не крестьяне, мы люди, мы можем найти какие-то мокасины или топ-сайдеры, если вам так уж хочется свободы. Они носятся без носка, не жмут и идут почти ко всему.

— Но вот почему ты все-таки стал самостоятельно делать вещи, работать своими руками?

— Корнем всего является то, что я урод. Я низкорослый, широковатый, и мне подобрать на себя одежду, чтобы она хорошо сидела очень сложно. На меня не продавали узкие брюки, и тогда я сам начал заужать их себе, и внезапно вошел в раж. Я изрезал весь свой гардероб, портил кучу вещей, резал их и варил. И в итоге я начал понимать, что будет идти тебе, или тебе, или такому уроду, как я, что и кому подходит.

 

«Корнем всего является то, что я урод»

 

— То есть сейчас ты шьешь на любую фигуру?

— Я шью даже на годзилл. Я и сам когда-то весил 93 килограмма. Моя задача — одеть каждого человека красиво.

 

— Поэтому твои модели, которые были на утопическом показе, — это ребята с достаточно нестандартной фигурой: полноватые, дрищеватые?

— У меня только одна постоянная модель — это Никита. И мне легче с его дрищеватой фигурой работать потому, что мои вещи ненормированного кроя, и я не люблю, когда вещи обтягивают человека. А другие модели попали ко мне на показ совершенно случайно.

 

Дебютный показ Максима состоялся на Ночи Музеев в Самаре и вызвал много шума

 

— В музее темой была заявлена антиутопия. Тебе не показалось, что вы немножко не пересеклись, твоя одежда оказалась не совсем про это?

— Я сочетаю в своих вещах образы монаха и буддиста, и фантастику. Вместе получается такой кибер-буддизм. А музей выбрал темой ретро-футуризм. Такая получилась компановка. Но на самом деле мою одежду никто не увидел за гробами, которые стояли на подиуме, настолько они поразили людей.

Меня спрашивали «а почему мода в гробах?», «Почему ты читаешь текст? Откуда этот текст?», но никто не спросил «Почему на одежде молния серебряного цвета, а не золотого?» Хотя на самом деле я представляю только свою одежду, а не философию утопии или ретро-футуризма, одежду и все. Но, если честно, то я никогда в жизни и не планировал показы, это подвернулось случайно. Максимум до чего я готов дойти, это до лукбуков, остальное — это не мой вариант.

Кибер-буддизм в интерпретации Максима Гусева

— Почему в твоих работах так много черного?

— Потому что черный — это квинтэссенция всех цветов. Сочетать цвета довольно легко, а вот сделать полностью черный наряд, который будет ярким, это сложная работа. А лично мне импонирует черный цвет, потому что мне надоели цвета. Хотя меня нередко ловили в лифте моего дома и спрашивали: «Ты что, гот?»

 

— А как ты относишься к нормкору?

— Отлично отношусь, потому что я лучше надену простую однотонную одежду. Нет ничего идеальнее чистой, белой майки.

 

«А кого не вдохновляет смерть?»

 

— Но когда ты занимаешься продвижением себя и своего бренда на личных страницах в социальных сетях, то большинство твоих постов — это черные балахоны, война и смерть.

— Да, у меня нет сайта или паблика, на которых я бы пропагандировал свою философию. А есть моя страница, где я выкладываю то, что мне нравится. Очень много, например, бывших одноклассников отписалось от меня. Естественно, я готов к этому, и когда меня критикуют, это тоже определенный показатель.

А вообще военная тематика очень сильно меня вдохновляет, ведь войны перевернули всю моду в двадцатом веке: брюки-галифе, запахи, ремни, шляпы, тренчи. Все это пришло к нам от военных. И то, что я выкладываю на стену это не мои работы, а работы каких- то художников, я считаю их достойными, мне хочется ими поделиться, я не хочу хранить это в себе.

 

— То есть тебя вдохновляет смерть?

— А кого не вдохновляет смерть? Смерть находится рядом с каждым из нас, и каждого она вдохновляет по-разному. Кого-то на творчество, кого-то на уныние. Из всех религий мне больше близок буддизм, в котором смерти нет, потому что смерть души там невозможна. Поэтому я, образно говоря, насмехаюсь над смертью и делаю ее одним из основных хэдлайнеров своего вдохновения.

 

Максим получает очередную порцию вдохновения с помощью медитаций на открытом воздухе

 

— Ты сказал, что когда тебя критикуют, то это показатель. Ты считаешь, что плохая реклама — это тоже реклама, даже когда многие негативно относятся к твоей деятельности?

— Если всем все понравилось, то это очень плохой результат. Когда что-то не нравится конкретному человеку, важно понять почему, а если меня критикуют, на мой взгляд, недалекие люди, то это комплимент. Это говорит о том, что все наоборот прошло потрясающе.

 

— А ты считаешь такие магазины как Zara, Stradivarius, Pull&Bear модными или это одна каша, сделанная по одному эскизу?

— Во-первых, это все слизано, украдено. Я когда прихожу в «Зару», то где-то я вижу Givenchy, где-то Chanel и т. д. Я понимаю, откуда есть и пошла эта русская земля. Сделано все из недорогих тканей. Да, иногда я надеваю вещи из «Зары», но перерабатывая их на свой лад. Если рыться, то всегда можно что-то найти, главное давать шанс. Говорить «ой, фу, я не пойду туда, потому что там одно дерьмо» может только человек, который не понимает, что такое шанс.