3117

Как это устроено: школа «Сеттльмент»

Юля Ваулина

Главный детский проект Музея Модерна — школа «Сеттльмент» — 8 октября открыл новый сезон. Мы поговорили с заведующим музея Михаилом Савченко и куратором курса, художницей Натальей Субботиной о свободе творчества, раскрепощении и воспитании вкуса. Узнали, как в основу художественно-образовательной программы уложились академические приемы и заветы автора особняка Курлиной архитектора Александра Зеленко и почему на занятиях дети лежат на полу.

 

— В чем основная суть проекта «Сеттльмент»? Для чего и для кого он сделан?

Михаил Савченко: Это один из основных наших проектов для детей — длительный 3-4-месячный обучающий курс, который мы называем школой эстетического развития. Он шел всю прошлую зиму и теперь продолжается.

Мы долго думали, как увязать модерн и все процессы, которые происходили на рубеже веков, с детской аудиторией. Потом нашли неожиданное решение: пошли не от модерна как стиля, а от архитектора, который построил это здание, Александра Зеленко. Оказалось, что он даже больше известен как педагог. У него был проект «Сеттльмент» в Москве — школа, где сама архитектура была впервые в России адаптирована для развития детей. Там была темная комната, комната запахов, комната ощущений и так далее. В рамках этого проекта он вводил практики — новаторские по тем временам и имеющие что-то общее с вальдорфской педагогикой. Что-то он придумал сам, что-то подсмотрел во время своих путешествий. Теперь мы в музее пытаемся хотя бы отчасти реализовать то, что делал Зеленко.

Можно померить комнату шагами или полежать на полу. В гостиной дети выкладывали из своих тел кружочек, повторяющий круг орхидей в орнаменте

Наталья Субботина: Основное отличие «Сеттльмент» от других развивающих или учебных студий — в том, что наши занятия проходят в музейном пространстве.

Программа сочинена и рассчитана так, чтобы можно было взять какую-то категорию и рассмотреть ее с позиции разных искусств — изобразительного, танца, музыки и театра. Поэтому активно участвует все пространство музея — пол, стены, предметы интерьера, временные выставки и постоянная экспозиция. Мы изучаем его не все сразу, а поэтапно и в зависимости от заданной темы. «Посмотрите на камин: гладкий он или шершавый», — если мы говорим о фактуре. «Эта комната большая или маленькая?», — если у нас тема «Пространство».

То есть прежде, чем рисовать, мы исследуем. Тут допускается передвижение какое-то нестандартное: можно померить комнату шагами или полежать на полу. В гостиной детки, к примеру, выкладывали из своих тел кружочек, повторяющий круг орхидей на потолке, и рассматривали орнамент, лежа на полу (мы с Натальей, чтобы мне было понятнее, тоже ложимся на пол — прим. авт.). Причем, детям предлагается не только какое-то определенное действие совершить, но и о своих ощущениях во время этого рассказать. Наше занятие всегда — диалог.

— Чему вы хотите подобным образом детей научить?

Наталья: Человек в детстве должен обязательно получить опыт творца. Вообще миссия человека — это миссия творца. Когда ребенок находится в новом пространстве — очень интересном, насыщенном и красивом — у него расширяется кругозор и появляются новые способы действия. Он не танцует так, как танцуют в детском саду, что-то рисует уже иначе. Он и творить может по-другому, у него для творчества раскрывается потенциал.

Ребенок вообще существо более свободное, чем взрослый. Он может сочинить что-то такое, что не придет взрослому в голову из-за того, что есть какой-то социальный порядок, нормы. Нам удобнее действовать по инструкции. В ребенке так много творческого потенциала, что ему обязательно надо дать это выплеснуть куда-то, чтобы он мог не фантазии свои сочинять, а сделать что-то реальное: нарисовать картину или слепить вазу или сделать спектакль, сыграть роль в нем, станцевать. Это все творение, творчество. Музейная среда для творчества — как здоровая пища.

Михаил: Мы не ставим цели научить ребенка рисовать, танцевать, играть на музыкальных инструментах, потому что это специфическое занятие, требующее усидчивости, долгого учебного процесса. Наши занятия больше направлены на какое-то раскрепощение, расширение кругозора ребенка и его родителей.

Дети смотрят какие-то примеры художественных работ, пробуют, как звучат разные музыкальные инструменты, ставят театральные сценки.

Вкус можно сформировать. Для этого мало сказать — это хорошо, а это плохо. Но работая здесь, находясь в этой атмосфере, ребенок сам постепенно начинает ориентироваться. Никто ему не навязывает какие-то нормы и правильные цвета. Свобода! Просто ребенок знает, что есть еще и такое, а вот еще — такое. Авангардисты рисовали квадраты, а другие — все плавное и красивое.

 

— Как в целом построен процесс обучения?

Михаил: Занятия проходят два раза в неделю. Каждый курс разбивается на темы, примерно по четыре недели каждая: «Линия», «Глубина», «Черное и белое» и тому подобные. Каждую тему мы стараемся проработать в четырех направлениях. К примеру, «Глубина» — в изобразительном искусстве, в музыке, в театральной постановке.

Финалом курса является постановка спектакля, куда приглашаются родители. И дети там ставят сказку, которую чаще всего сами же и придумывают, сами создают к ней декорации, сами отыгрывают в ней роли.

По окончании каждой темы мы приглашаем детей вместе с родителями куда-то вне стен музея — в другие музеи, на выставки. Сейчас планируем договариваться с театрами, чтобы провести детей за кулисы, в гримерные, туда, где делают декорации. Мы стараемся так подобрать место и экспозицию, чтобы вещи, которые дети изучали здесь, они увидели там на практике. Например, когда дети проходили «Черное и белое», они рисовали только черным цветом, пытались выстраивать полутона, а потом мы ходили на классную фотовыставку в музей и смотрели, как фотограф работает с полутонами.

Конечно, есть опора на академические методы, но то, что сочиняет ребенок, все равно важнее

У Зеленко тоже была такая фишка: он говорил, что обучение должно происходить среди настоящих предметов искусства. Поэтому и в стенах нашего музея мы стараемся давать им в руки какие-то экспонаты — понятно, что не хрупкие, но которым действительно по сто лет и которые сделаны известными мастерами — чтобы дети тоже оценили, попытались отличить современное от старого.

Наталья: Многие из этих предметов дети сейчас не встретят в быту, и мы сначала не рассказываем о них, а, наоборот, спрашиваем детей, что они видят, предлагаем посочинять: чьи они и для чего.

Если продолжать тему визуального ряда, сам музей богат на фактуры: тут деревянные полы, там — камень в перилах, есть стекло с рельефной поверхностью, чеканка из железа. Когда у нас была тема «Орнамент», здесь тоже можно было много чего посмотреть и рассказать. Мы смотрим книги с иллюстрациями по теме, ходим на выставки. Городское пространство — это тоже выставка — и сам город, и события, которые в нем происходят. Мы смотрели деревянную архитектуру, были в мастерской настоящего художника. Бывают места, где можно и порисовать немножечко.

 

—  Преподавая в этой концепции детям изобразительное искусство, вы на классическую школу как-то ориентируетесь? Или больше на детские ощущения, мировосприятие?

Наталья: Большую часть рабочего времени я преподаю в художественной школе. Там практически полностью академические направления, поэтому невозможно, чтобы я не использовала то, что там наработала за восемь лет. Когда была тема «Цвет», мы смотрели импрессионистов — что они с цветом делали, как передавали свое настроение, состояние, — и смотрели Энди Уорхола, который баловался с цветом и красное делал зеленым. И импрессионисты — классика, и Энди Уорхол — тоже классика, просто у импрессионистов больше академизма, а Уорхол — модернист. Конечно, есть опора на академические методы, но то, что сочиняет ребенок, все равно важнее.

Также и по другим дисциплинам. Если говорить о танце, здесь нет жестоких растяжек, сильных физических нагрузок или выучивания одного элемента на всем занятии. Это быстрая смена каких-то тренинговых упражнений, работа на партере (на полу) и наверху, взаимодействие друг с другом. Очень много детских коллективных игр применяется в танце — ручеек, салки. Конечно, преподаватель просит и носочки тянуть, но не столько для того, чтобы было красиво, сколько для того, чтобы было характерно: можно походить и как балерина, и как медведь.

 

— То есть нет никаких танцевальных постановок, просто дети двигаются под музыку?

Наталья: Да, но при этом они проживают много ситуаций за эти занятия: они то дамы и кавалеры, то — лисички и жучки, то походили как взрослые, то на полу повалялись. Они исследуют свое тело в танце и его возможности: мы можем потанцевать только ножками, сидя в кружочке, или только ручками, а вот у нас танцует только голова или корпус.

— На какой возраст рассчитана программа?

Михаил: Мы набираем детей от четырех до семи лет.

 

 — Выходит, в 4 года ребенок способен постичь понятие пространства или глубины?

Михаил: Да! Несмотря на то, что темы звучат достаточно сложно, даже маленькие дети легко это схватывают. Например, изучение понятия глубины начинается с того, что дети просто ходят по залу, определяют, далеко или близко находятся друг от друга. Все — на каких-то очень простых вещах.

Занятия наши пользуются популярностью. В этом сезоне стартовал уже третий набор, и есть дети, которые с нами с первого курса.

 

 — Каждый год темы меняются?

Михаил: Да, они усложняются от курса к курсу. Хотя, возможно, мы будем возвращаться к прежним для тех, кто приходит к нам впервые.

Наталья: Если у ребенка какая-то сильная загрузка, можно прийти только на один блок (тему — прим. авт.). Они, конечно, взаимосвязаны. «Линия» и «Черно-белое», например, очень хорошо переходили друг в друга. Но если прийти только на «Черно-белое» — тоже все нормально.

 

— Сколько учеников в школе «Сеттльмент», и на какое количество участников вообще рассчитана программа?

Михаил: В этом проекте мы не гонимся за посещаемостью — нет смысла набирать двадцать-тридцать человек, потому что тогда просто невозможно будет полноценно с ними работать, уделить внимание каждому. Максимум — двенадцать-тринадцать.

Наталья: В прошлом году на занятиях было от шести до десяти детей, и это идеально. В этом году набрали тринадцать участников.

Любой ребенок способен отличить ужасное от прекрасного. Просто родители редко разговаривают с детьми на такие темы


— 
Что это за дети — определенная выборка какая-то?

Михаил: Да, так получилось, что публика у нас в прошлом году была определенная — дети самарских архитекторов, иностранцев, которые тут живут, — в общем, нормальная такая компания. Но мы не ставили себе такой цели. Мы готовы работать со всеми детьми. Приходит много детей из обычных семей.

 

— «Сеттльмент», если обратиться к словарю, — это обособленное поселение со своими законами, собственным мировосприятием. Как вы трактуете это понятие в рамках вашего образовательного проекта?

Михаил: Особенность и обособленность «Сеттльмента» в том, что мы — музей. У нас есть контекст — вот это здание с очень интересными интерьерами и особенной атмосферой. Дети попадают сюда и чувствуют эту атмосферу. У них еще нет определенного пиетета, который бывает у взрослых: «Ой, это музей! Ах, это картина!», — но тем не менее они понимают и чувствуют. Сам Зеленко писал, что для развития ребенка это очень важно — взаимодействовать, чувствовать. Основной месседж: любой ребенок может отличить ужасное от прекрасного. Дети же легко видят: это здание красивое или нет? Почему оно красивое? Потому что здесь узор. А вот это не очень красивое. Такие вещи важны, и дети их способны понимать, просто родители редко говорят с детьми на подобные темы. А мы здесь пытаемся поговорить. И мне кажется, получается интересно.