450

«Человек меня не волнует»

Текст: Сергей Баландин Фото из архива художника

Московский художник Илья Федотов-Федоров — один из самых востребованных авторов сегодня. Его объекты включают в себя живых насекомых, рыб и другие элементы флоры и фауны: хитро выстроенные колонии муравьев обнажают утопию идеального общества, мидия, погибающая в колбе с солью, — ничтожность надежды. В преддверии открытия выставки «Естество» в галерее «Виктория» ее куратор Сергей Баландин поговорил с художником о биоарте, природе и обществе.

а

— Сейчас в России многих художников занимает тема природы: ты, Илья Долгов, «Лаборатория городской фауны»… Почему в искусстве стала вдруг так популярна тема природы?

— Есть мировой тренд, который связан с природой и осмыслением постэкологической эры: человечество уже не рефлексирует на тему экологии, все живут в преддверии изменений и возможной катастрофы. И на фоне этого есть попытка сохранить и законсервировать то, что мы пока еще имеем. Среди этих попыток — стремление заархивировать, музеефицировать природу средствами искусства. В то же время развиваются мегаполисы, и у людей, которые живут городах, возникает дефицит общения с природой. Нигде так не популярна тема природы, как например в Сингапуре, где весь город — это экологическая пустыня.

— Я не ошибусь, если отнесу твое творчество к области биоарта?

Муравейник — это глобальная феминистская утопия

— Я себя к биоарту не причисляю, но многие используют это определение для обозначения моих работ. Сам термин живет на территории сайнсарта, где в работах 80% науки и 20% искусства. Чаще всего биоарт делается учеными или с учеными, при участии научных институтов. Но это сложная градация, так как термин относительно новый, например на одной лекции биоартистами называли как очевидного Стеларка, так и совсем неочевидного Марка Куинна.

— А себя ты кем считаешь: художник, скульптор?

— Я художник. Если какие-то художники черпают вдохновение из социальных, политических, экономических теорий, ситуаций, которые происходят в мире, то я их черпаю из своего прошлого, которое связано с природой и биологией, из научных статей, которые говорят об открытиях в биологии, медицине.

В творчестве художника прослеживается рефлексия на тему экологии

— И при этом, ты не считаешь своего творчество научным?

— Мне нравятся муравьи, у меня два формикария — искусственных муравейника — я читаю о них, наблюдаю за ними. И наблюдая, с помощью своих работ я провожу параллели между природными и социальными явлениями, которые я вижу. Как проект с муравьями об обществе тотального феминизма («533 сестры», 2014), который олицетворяет любой муравейник: если вы зайдете внутрь муравейник, то все муравьи, которых вы там найдете, будут самками. Рабочие, солдаты, няньки — это все самки, которые являются бесплодными, среди них есть одна царица с репродуктивной функцией, которая является для всех них матерью, а между собой они все сестры… Это такая глобальная феминистская утопия, в которой, как мне кажется, ни одна феминистка жить не захочет. Для меня творчество связано не с современной наукой, которая состоит из расчетов, экспериментов, отборов и селекций, а наукой образца XIX века, когда есть собрание, гербаризация и сохранение, и есть даже какой-то трепет перед тем, что ты собираешь, и ты наблюдаешь это со всех сторон, то как оно есть, глазами, без приборов. Ну и если вы, до 16 лет не общались с людьми, а общались с насекомыми, муравьями и лучшим времяпрепровождением было для вас пойти в поле или лес, это не может не отразиться на вашем творчестве. Так что наука тут играет не первую роль.

  В детском саду я ловил кузнечика, отпускал и следил, куда он пойдет

— Судя по упомянутой работе с муравьями и другой — с аквариумной рыбкой и огромным количеством личинок комаров, которых она должна съесть, чтобы не задохнуться («Мегаполис», 2014), тебя волнуют социальные темы.

— На самом деле, не очень, потому что меня не очень волнует человек, не очень волнуют млекопитающие и вообще все теплокровные создания.

Работы художника нередко причисляют к биоарту, сам же он спорит с этим утверждением

— Ты упомянул о детстве. Сразу видно, что это для тебя важно. Это некий болезненный опыт общения с людьми?

— Моя антисоциализация началась с детского сада. Когда в 3-4 года меня туда отдали. Все дети бегали, играли, общались. Я сидел в шине, в нее набиралась вода, и насекомые прилетали туда попить. Я играл с мухой: ловил, выпускал и снова ловил. Я ловил кузнечика, отпускал и следил, куда он пойдет, искал его дом.

— Как выглядит твоя мастерская?

— Моя мастерская находится у меня в квартире. У меня все завалено аквариумами, корягами, кораллами, мертвый богомол у меня есть, мертвая синичка заспиртованная, заспиртованный змей, аквариум с улитками, все остальное завалено ветками, листьями и корнями. У меня еще висит большой анатомический плакат человека, и еще я купил много энтомологических гравюр. Обе комнаты завалены. Даже кухня и туалет. В туалете, кстати, живут муравьи и стоят банки со спиртом.

Художник много работает с биоматериалом

— Существует ли этика у художников, которые работают с биоматериалом? Не является ли искусство, связанное с природой, эксплуатацией ее ресурсов: перенесение фрагментов, изъятие, эксперимент?

— Моя последняя выставка («Замкнутые системы, или ничего общего с тихоходкой», галерея «11.12») поднимает эту тему, но с другого угла. Когда Дюшан принес писсуар в галерею, это была вещь созданная кем-то, фабричным рабочим. В случае с природным объектом вопрос о создателе неизвестен. Или нужно отсылать к Богу, или этот вопрос повисает в воздухе. Я лично склоняюсь к тому, что природа и есть создатель. Не в божественном плане, а как создатель композиций, как своеобразная живая материя, креатор если хотите. 

— И выставлять этого креатора ты считаешь нормальным?

— Безусловно. Я использую в своих работах фрагменты растений, кораллов, насекомых, сохраняя таким образом генетический материал биологических видов, которые через 300-400 лет могут исчезнуть или измениться, и их генетический код будет более важен, чем само произведение, в котором они были использованы.